– Если бы вы обещали мне все блага мира за пять минут, я и то не мог бы предоставить вам это время!
В мрачной задумчивости Лахнер приехал в дом еврея. Зигмунд поспешил принести ему казенное белье и платье, сброшенное несколько дней тому назад, и иронически сказал:
– Ну-ка, ворона, долой павлиньи перья!
Гренадер был слишком подавлен и расстроен, чтобы как следует проучить дерзкого за наглую выходку. Он машинально снял офицерский мундир, а затем парик и сказал:
– Позаботьтесь, чтобы мне привели в порядок прическу согласно требованиям военного артикула.
– Переодевайтесь в казенное белье, – кинул ему Фрейбергер, – а потом парикмахер придет и сделает, что нужно.
– Хорошо! Но как быть с усами, которые вы велели мне сбрить?
– Тут уж ничего не поделаешь, если приклеить фальшивые, то можно только испортить дело. Отправляйтесь в казармы так, как есть, и постарайтесь как-нибудь выпутаться.
– Друг мой, солдат, осмелившийся без позволения сбрить усы, наказывается шпицрутенами.
– А сколько ударов? Штук двадцать пять? – спросил Фрейбергер с ироническим участием.
Лахнера взорвало, он не мог больше выносить это наглое издевательство.
– Вот что я вам скажу, – загремел он, – ни в какие казармы я не пойду, а отправлюсь прямо к князю. Это черт знает что такое! В награду за мою преданность меня выдают с головой и обрекают жестокому, незаслуженному наказанию. Нет, милейший, до такого идиотства моя преданность князю не доходит. Понести бесчестящее наказание за преданную службу интересам отечества! И вы смеете говорить об этом с улыбкой? Я иду к князю!
Сказав это, Лахнер энергично схватил сброшенный им офицерский мундир. Фрейбергер испугался.
– Ах какой вы горячий, и пошутить-то с вами нельзя! – медовым голосом проговорил он. – Отправляйтесь себе спокойно в казармы, а я уж улажу ваше дело. Я раньше вас побываю у полковника.
Когда Лахнер снял батистовую рубашку, собираясь надеть грубую солдатскую дерюгу, Фрейбергер заметил на его груди кольцо с бриллиантами, подарок несчастного Турковского.
– Вы не должны брать с собой в казармы ничего такого, – сказал он, – что было дано вам для вашего маскарада.
– Я ровно ничего не беру с собой.
– А это кольцо?
– Оно уже давно у меня.
– Оно, кажется, очень ценно. Покажите-ка. Ого, камни редкие по чистоте и шлифовке. Не желаете ли продать мне его?
– Продать – нет, но если хотите, обменяйте мне его на портрет в рамке, который заложил вам барон Люцельштейн.
Фрейбергер еще раз рассмотрел кольцо и с сожалением в голосе сказал:
– На самом деле эти камни еще дороже, чем я предполагал с первого взгляда. Предлагаемая вами мена была бы для меня очень выгодна, но, к сожалению, я не имею права продавать заклады до их просрочки.
Вскоре явился парикмахер и довершил обратное превращение майора в гренадера.
– Если вас спросят, почему вы посмели сбрить усы, – сказал Фрейбергер Лахнеру после ухода парикмахера, – то вы ответите, что сделали это по приказанию майора Кауница. Вас приводили к нему в гостиницу для сличения и определения, действительно ли вы так похожи друг на друга. Чтобы проверить это сходство, майор приказал сбрить вам усы, и вы не могли воспротивиться приказанию офицера. Ну-с, я с Зигмундом еду к полковнику, чтобы уладить ваше дело, а вы сейчас же отправляйтесь туда пешком. Да смотрите не вздумайте воспротивиться приказанию князя. Тогда вы наверняка погибнете!
Фрейбергер ушел с Зигмундом, не утерпевшим, чтобы не высунуть на прощание язык Лахнеру, а наш бедный герой остался стоять, словно пораженный столбняком.
– Неужели все пропало? – с горечью воскликнул он наконец. – Прощай, прекрасный сон! Прощайте, несбывшиеся грезы, действительность, суровая действительность вступила в свои права! Эмилия! Божество мое! Ангел-хранитель мой! Неужели мне не суждено спасти тебя от злых сплетен? Или, быть может, мне все-таки не идти в казармы, а попытаться сначала достать документы? Но как я пойду к Пигницер в солдатском мундире? Да и наконец, если меня хватятся, начнут искать и найдут, то просто арестуют как дезертира, и тогда добытый документ не попадет в руки Эмилии, себя же я лишу возможности когда-нибудь помочь ей… А может быть, князь все-таки вспомнит обо мне? Может быть, уже завтра я буду на свободе? Как же! Сильные мира сего скоро забывают оказываемые им услуги… Нет, Эмилия, божество мое, если только спасительный случай не придет ко мне на помощь, то мне не удастся помочь тебе…
Поникнув головой, Лахнер побрел к казармам. Его сердце болезненно ныло и скорбно выстукивало: «Ко-нец, ко-нец, ко-нец…»
Так печально завершилась история с самозванством гренадера Лахнера, история, в свое время наделавшая много шума…
– Имею честь доложить господину командиру, что я явился из отпуска!
С этими словами вытянувшийся в струнку рядовой Лахнер обратился к своему ротному командиру фон Агатону, встретившемуся с ним при входе в казармы.
