Герои этой странной истории – представители питерской художественной богемы Серебряного века – литераторы, художники, переводчики. Все они – люди талантливые и экстравагантные. Однажды они оказываются втянутыми в водоворот самой блистательной мистификации начала ХХ века. История эта началась с невинного розыгрыша, но закончилась довольно неожиданно – поединком между двумя известными поэтами. Это была последняя дуэль в истории русской литературы. А все, как обычно, началось с женщины – как говорится, «сherchez la femme». Женщина, правда, была самая обыкновенная. После перенесенного в детстве туберкулеза костей она cлегка прихрамывала, ее фигура и черты лица были далеки от совершенства. Но низкий, влекущий голос мог свести с ума не одного мужчину. Звали ее Елизавета Ивановна Дмитриева, хотя близкие называли ее Лилей. Однако роковую роль в судьбе нашей героини сыграло другое женское имя, которое ей захотелось примерить, – Черубина де Габриак.
– Ничего не понимаю! Каким, говоришь, было её настоящее имя? Елизавета Ивановна? А почему все называли её Лиля, а не Лиза?
Светловолосый юноша надвинул панаму на глаза, приподнялся на локтях и отрегулировал спинку шезлонга. Теперь ему было видно не только небо, но и море. Его собеседница, хрупкая миловидная девушка в широкополой шляпе, пожала плечами.
– Так уж вышло. В то время многие имена сокращали совсем не так, как сейчас: Николай – Кока, Владимир – Воля, Мария – Мура или Муся. К тому же она была из дворянской семьи, правда, изрядно обедневшей. Имя «Лиля» считалось более утончённым, аристократичным. А кроме того, она в детстве букву «з» плохо выговаривала – вот, наверное, и решили слегка облегчить ребенку произношение. Кстати, она и во взрослом возрасте немного шепелявила – или, как тогда говорили, пришепётывала. Так она и жила между двумя именами. Только это маленькое расхождение – всего лишь пустячок на фоне того, что случилось потом.
– Подожди, подожди, Лариса. То есть, ты хочешь сказать, что всё случившееся потом было как-то связано с именем «Лиля», которое не совпадало с другим – «Елизавета» – данным при крещении?
– Да ничего я не хочу сказать, Павел! Просто обрисовываю ситуацию. Говорю же тебе: это маленькое расхождение в именах было по тем временам типичным. Ти-пич-ным, понимаешь? Но весь фокус в том, что в данном случае это зёрнышко упало на благодатную почву, стало одним из звеньев некой роковой цепочки и повлекло за собой неожиданные последствия. Раздвоение имени оказалось как бы узенькой трещиной, которая со временем становилась всё шире и глубже, пока не превратилась в настоящую пропасть.
– И всех поглотила пучина морская… – вздохнул молодой человек с выражением комического трагизма на загорелом лице.
– А ты не смейся! Представь себе, поглотила.
– Кстати, раз уж речь зашла о пучине морской… Может, искупаемся?
– Давай! – легко согласилась Лариса.
Она сняла шляпу, перевязанную яркой лентой, повертела её в руках: куда бы пристроить, чтобы не улетела? Затем извлекла из сумочки томик в бирюзовом переплете и положила шляпу под него.
Женщина средних лет, сидящая неподалеку, отложила журнал и проводила глазами высокого молодого человека, легко пробежавшего к морю, как будто не по горячей гальке, а по беговой дорожке. Затем она окинула критическим взглядом его спутницу, оценивая: достойна ли она такого кавалера? Ну-у-у… миниатюрна. Пожалуй, даже слишком. Наверное, до плеча едва ему достаёт. Чем-то напоминает Одри Хёпберн. Впрочем, последнее наблюдение почему-то вызвало у дамы раздражение.
Ветер вдруг распахнул бирюзовый томик, лежащий на опустевшем шезлонге, шляпа выпорхнула из-под него и спланировала прямо на колени к наблюдательнице. От непрошеной гостьи исходил едва уловимый запах нежных духов. Нехотя поднявшись, женщина отнесла непослушный головной убор на прежнее место и сунула его под раскрытую книжечку. Взглянув на неё, она усмехнулась: ишь ты! Стихотворения! Ну, кто такое на пляже читает? Нет, не удержать девушке возле себя такого интересного молодого человека!
Аккуратно ступая по горячим камешкам, Лариса остановилась у самой кромки воды. Ласковая волна тронула щиколотки, поднялась выше, дотянулась до коленей. Неожиданно на нее обрушился фонтан брызг, мимо пробежал прелестный мальчуган лет семи, похожий на ожившую бронзовую статуэтку.
Обогнув стайку подростков, шумно игравших в мяч, Павел наконец дал волю мускулам и с удовольствием поплыл в сторону буйков. Затем, в ожидании Ларисы, перевернулся на спину, закинул руки за голову и, плавно покачиваясь на волнах, расположился с завидным комфортом – словно на шёлковых простынях.
– Догоняй! – крикнул он, когда Лариса была в нескольких метрах от него, и устремился вперёд, демонстрируя роскошный баттерфляй.
Лариса некоторое время плыла за Павлом, но постепенно стала отставать, сбавляя темп и предаваясь пленительному чувству покоя.
Вечерело. Они сидели на набережной в тени ленкоранской акации и сквозь решётку парапета смотрели на море.
– В тысяча девятисотом году Лиле было тринадцать, – Лариса потянула ветку и сорвала розовый пушистый цветок.
– Сюжет становится всё любопытнее… Тринадцать, говоришь? – оживился Павел. – Хм… Встретить двадцатый век в возрасте тринадцати лет. А знаешь, Лар, в этом ведь есть что-то инфернальное.
– Не знаю, как насчёт инфернального… но, во всяком случае, весьма символическое, – подыскала Лариса более деликатное определение.
– А что ты под этим «символическим» подразумеваешь?
– Да то же, что и ты, – улыбнулась Лариса. Нравилась ей эта привычка Павла придираться к словечкам.
– Нет уж, Лара, не отлынивай. Раз уж завела такой разговор, давай, так сказать, определимся в дефинициях.
