Чигирев теперь смог лучше рассмотреть «старца». Тот был высок, но почему‑то не производил впечатления физически сильного человека. Более того, взглянув на Распутина глазами фехтовальщика, Чигирев вдруг понял, что не побоялся бы вступить в бой против этого гиганта. Не было в нем ощущения цельности, готовности к схватке. Двигался Распутин как‑то скованно, особенно в пояснице и плечах. Впрочем, все это с лихвой покрывала невероятная психическая энергия, присутствовавшая в этом человеке. Его глаза словно прошивали насквозь, буравили, приковывали к себе.
– Ну что же ты стушевался, милый? – Распутин подошел почти вплотную к Чигиреву и ладонью разгладил свою бороду.
– Да вот, как‑то непривычно здесь, Григорий Ефимович, – промямлил Чигирев, с трудом заставив себя взглянуть в глаза «старцу».
– Что же необычного? – усмехнулся Распутин, внимательно разглядывая Чигирева, и вдруг замолчал, впившись глазами в гостя.
Несколько секунд длилась пауза, после чего Распутин вдруг широким жестом перекрестил Чигирева и проговорил, медленно растягивая слова:
– Нету в нем беса. И не было. Чист он. Хоть и в язычестве пребывал, но чище многих, кто кажное воскресенье в церкви поклоны бьет. Но человек сей не от мира сего.
– Что же значит сие, батюшка? – тихо спросила госпожа Пистолькорс.
– Выйдите все, – резко потребовал Распутин. – Меня с Сергеем оставьте.
Не проронив ни слова, женщины покинули комнату, прикрыв за собой дверь. Распутин медленно подошел к столу, взял стоявшую там бутылку и разлил из нее красное вино в два хрустальных бокала.
– Пей, – указал он Чигиреву на один из бокалов. – Мадера.
Историк подошел к столу, взял бокал и сделал несколько глотков. Вино показалось ему слишком сладким.
– Не видел я еще такого. – Распутин одним глотком осушил свой бокал. – Откуда ты?
– Издалека.
– Так и знал, что не скажешь, – проворчал Распутин после непродолжительной паузы. – Зачем пришел? На погибель или на спасение?
– На спасение, Григорий Ефимович.
– Говори, – потребовал Распутин.
– До революции осталось четыре года, – заплетающимся языком произнес Чигирев. – Погибнет вся императорская семья. Страна будет разрушена. На семьдесят с лишним лет в ней установится кровавый режим. Потом снова хаос. Из великой империи мы превратимся в отстающую страну на задворках цивилизации.
– Как предотвратить?
– Через полтора года начнется мировая война. Россия вместе с Англией и Францией выступит против Германии и Австрии. Это будет началом конца.
Распутин с силой запустил свой бокал в дальнюю стену, и тот разлетелся на множество осколков.
– Говорил я Папе, не надо с германцем воевать.
– Я знаю, Григорий Ефимович, что вы хотели предотвратить войну, но вам это не удалось. Теперь мы должны суметь. Это единственный способ предотвратить революцию.
– Так, стало быть, ты из будущего, – протянул Распутин. – По доброй воле сюда попал али нет?
– Не по доброй. Но раз уж здесь, то хочу предотвратить катастрофу.
Распутин нервно походил по комнате.
– То‑то чую, не из этого ты мира. Дух от тебя не ангельский, не дьявольский, но и не нашенский. Чужой, – и вдруг вплотную подошел к Чигиреву: – скажи, меня убьют?
– Убьют, – чуть помедлив, ответил Чигирев. – Перед самой революцией. В декабре шестнадцатого
– Кто?
– Никто не узнает, – уверенно соврал Чигирев, – Вас просто найдут застреленным на улице.
– Это все они, родственнички императорские, – прорычал Распутин и снова заметался по комнате.
– Григорий Ефимович, – подал голос Чигирев, – я постараюсь вам помочь. Но и вы помогите стране. Если мы не предотвратим войну, погибнут десятки миллионов. Страна погибнет.
– Ты уверен, что если не будет войны, то и революции не случится? – остановился Распутин.
– Я уверен, что, если начнется война, революция неизбежна. Реформы, конечно, нужны будут в любом случае. Но если начнется война, и они окажутся бессмысленны.
– Надо, чтобы император чаяния народные сам слушал, а не через дворян правил, – воздел узловатый палец к потолку Распутин. – Чтобы болтуны эти думские власти не имели. Надо, чтобы правил государь не по воле толстосумов да худых советников, а глас одного лишь Бога слушал.
– Ну да, это конечно, – замялся Чигирев. – Но сейчас главное – предотвратить войну.
– Сам знаю. – Распутин пятерней взъерошил свои волосы. – Да как? Все императорские родственнички лишь о войне и говорят. Уломают они Папу, ой уломают.
– Надо придумать, Григорий Ефимович. Иначе всем нам не жить. Россию потеряем.
– И то верно. Ну да обмыслим еще. Нынче что‑то я себя плохо чувствую. Ты завтра ко мне приди. Обговорим. Да почаще ко мне ходи. Нам с тобой много еще о чем поговорить надобно.
– Конечно, Григорий Ефимович, непременно приду. – Чигирев начал медленно отступать к выходу.
– Погодь, – окликнул его Распутин. – Тебе‑то самому чего надо?
– Мне? Ничего.
– Ты при службе?
– Нет пока.
– Так не годится. В Петербурге все при службе быть должны. Ну‑ка я тебе отпишу. Сам решишь, к кому с ентой бумаженцией идтить.
