– Посмотри, – сказал Шекспир. – На крыше нашего театра стоит Атлас. Видишь, он согнулся в три погибели? Почему он согнулся? Он несет земной шар… Тридцать лет я тащил земной шар… и надорвался…
– Какой земной шар? – спрашивает графоман.
Шекспир молчит.
– Ты меня за дурака считаешь… – говорит тот печально и уходит.
Прибегает актер.
– Прощай, Бербедж, – говорит Шекспир.
– Куда же ты? Пьеса еще не кончилась!
– Пьеса еще не кончилась, Бербедж, но в этой пьесе у меня маленькая роль… Роль бедного призрака. В первом действии пришел, во втором ушел. Аплодисменты получают другие… И это справедливо… Кто будет аплодировать покойнику?
Неистовый взрыв аплодисментов и крики толпы зрителей в «Глобусе».
– Крик петуха, слышишь? – говорит Шекспир, показывая на ревущий от восторга «Глобус». – Если кричат петухи, значит скоро рассвет… Порядочному духу пора уходить… Но тут уж ничего не поделаешь.
В реве толпы, которая приветствует его, сдирая с себя парик и париком вытирая холодный пот, грим и слезы, Вильям Шекспир уходит в туман.
…Туман… Туман…
Что дождь и ветер? Это чепуха… мы дождь и ветер видим каждый день…
– Может быть, это все шутка?
– Увы, – сказал приезжий. – Я теперь шучу только во сне. Наяву я серьезен, как мыло.
Какие уж тут шутки. Этот надоевший всем приезжий, этот шут гороховый, этот клоун в отставке сообщил им, что он знает, как приблизить Золотой век. Сообщил, позевывая, скучным голосом, что он уже занялся этим делом. Представляете себе? «Вряд ли это может быть делом одного человека», – вежливо сказал ученый, но приезжий объяснил ему, что всегда с чего-нибудь начинается, что когда фашисты наступали на Москву, а потом их погнали назад, то была какая-то последняя пушинка, которая качнула чашу весов, и тогда началось их отступление, что если раствор перенасыщен, то нужен только один кристаллик, чтобы началась общая кристаллизация. Раскрыл карты, нечего сказать.
– Вы и есть этот кристаллик? – спросил ученый.
– Ага… – сказал приезжий. – Я кристаллик. Семина – пушинка.
– Опять эта клоунада, – сказал ученый.
На официантку Семину не смотрели. Совсем опустилась женщина. Сидела рыхлой грудой возле раздаточной и смотрела в пол. Но ее не трогали, так как чувствовали себя виноватыми.
– Я тебя, конечно, подменю, – сказала Семиной подруга. – Но ты бы переоделась, что ли… У тебя фартук засаленный, неэтичный.
– Делай свое дело, – сказал метрдотель.
– Я не понимаю, – сказала Валентина Николаевна, – что происходит? Почему все толкутся возле него? Почему человек смеется над вами целый день и все делают вид, что так надо?! Мужчины, приведите его в себя!
Официантка Семина подняла голову.
– Нехорошо, Валентина Николаевна, – сказала она. – Вы знаменитая артистка, вам не к лицу.
И опять никто не вмешался. Только Валентина Николаевна приложила платочек к глазам.
– Ах, оставьте меня! – сказала она. – Я просто устала…
– Она устала… – сказал приезжий. – Ты устала, а у меня просто силы кончаются… Если бы вы все знали, как вы мне все мешаете… Когда вы проводите эксперимент, вы запираетесь в лаборатории, а мне как быть, если мой эксперимент всегда посреди толпы… А теперь вы еще хотите, чтобы я рассказал его суть… Ладно, если все поломается – пеняйте на себя. Я хотел как лучше… Вы меня загнали в угол, силы мои кончаются.
Тихо стало в придорожном кафе, в заповедном кафе, в музее на открытом воздухе, куда люди сходятся, чтобы в старом времени почерпнуть идеи для будущего.
