На следующее утро Сапожникову дали в глаз перед самой школой – двое подошли и сделали ему синяк. На уроке Шишкин смотрел на доску и улыбался. На переменке Сапожников достал вчерашний хлеб и подошел к Шишкину:
– Попроси прощенья.
Шишкин кинулся на Сапожникова и хотел повалить, но Сапожников не дался. По тетрадке отличницы Никоновой потекли чернила, а на тетради у нее закладка – лента шелковая, вся промокла. Визгу было на всю Москву. Шишкина и Сапожникова выгнали из класса. Вызвали родителей.
Вечером лампы в классе зажгли над учительским столом только, а остальные не зажигали. За окном городская ночь с огоньками, а в классе полутьма. Мать с Сапожниковым на одной парте. Шишкин с отцом на другой.
– Сапожников, – сказала завуч, – объясни, почему ты ударил Шишкина ногой?
– Он сам знает, – сказал Сапожников. – Пусть попросит прощенья.
– Прощенья?! – рявкнул отец Шишкина. – Прощенья?! Его ударили, а ему еще прощенья просить?
– Родители, будьте добры, снимите головные уборы, – сказала завуч.
Мать сняла платок, отец Шишкина кепку.
– Мальчик, – сказал отец Шишкина, – кто ты такой? Может быть, ты фон-барон? Фон-баронов мы еще в двадцать первом в Анапе утопили… Почему сын рабочего человека должен у тебя прощенья просить? А?
– Не у меня, – сказал Сапожников.
– А у кого же? – спросила завуч.
– У хлеба, – сказал Сапожников.
– Как можно у хлеба прощенья просить? – сказала завуч. – Дикость какая-то… Он у вас нормальный ребенок?
– У кого? – спросил отец Шишкина.
– Это его бабушка приучила, – сказала мама. – Он не виноват… Когда хлеб падал на землю, она велела его поднять, поцеловать и попросить у него прощенья… Он так привык, он не виноват.
– Мальчик, – сказал отец Шишкина, – у тебя хлеб с собой?
– Ага, – сказал Сапожников.
– Дай-ка сюда, – сказал отец Шишкина. И разделил на две половинки, снаружи ссохшиеся, а внутри еще влажные.
– Васька, ешь, – велел отец Шишкину.
– Перестаньте! – вскрикнула завуч.
– Не буду, – сказал Шишкин.
– Не будешь – в глотку вобью, – сказал отец Шишкина. – Ешь.
Шишкин зарыдал и стал есть хлеб.
– Перестаньте мучить ребенка, – сказала завуч.
– Вы извините, товарищ завуч, – сказал отец Шишкина. – Он у вас отучился и ушел, а мне с ним жить.
– Он же сухой… Черт! – давясь, сказал Шишкин.
– Ничего, – сказал отец Шишкина. – Слезами запьешь.
– Пошли… Спасибо, мальчик, – сказал Сапожникову отец Шишкина, и они вышли.
– Какая-то дикость! – развела руками завуч.
И тут же в коридоре раздался визг Шишкина.
– Он же его бьет! – вскрикнула завуч и кинулась в коридор.
Но не догнала и вернулась.
– Ну, Сапожников!.. – сказала она.
На следующий день Шишкин ушел в другую школу, и Сапожников стал лидером.
К нему сразу подошли – получить указания, как жить, и присмотреться к новому лидеру.
– А пошли вы… – сказал Сапожников.
– Ты что? – спросили его. – Ты что?
– Шишкина жалко, – сказал Сапожников.
– Чего делать будем? – спросили его.
– А я почем знаю?
Так Сапожников перестал быть лидером.
В средних отчаянных классах Сапожникова опять трогать было нельзя – он изобретателем стал, а в лидеры не пошел. А в старших хитрых классах Сапожников уже боксом занимался и набил морду самому хитрому, но сам опять в лидеры не пошел. Так и жил как собака на сене, ни себе, ни другим. Поэтому отношение к нему было сложное. Но об этом потом. А теперь, в шестом классе, он ехал на верхней полке в пионерлагерь, который как раз оказался в городе Калязине, поскольку школа была у электрокомбината подшефной.
А у Дунаева опять Нюру увели.
– Старики, сколько до Вереи? – крикнул шофер.
– Двадцать километров, – ответили мальчики.
И они с Сапожниковым поехали дальше и въехали в лесок с длинными тенями через голубое шоссе, и в опущенное окошко влетал запах хвои, и тут шофер опять рассказал историю, похожую на куриный помет, и ехать с ним надо было еще двадцать километров.
Поворот замелькал полосатыми столбиками, еще поворот – и московское такси съехало на базарную площадь городка, лучше которого не бывает.
Там напротив торговых рядов с уютными магазинчиками был сквер, где стояли цементные памятники партизанам на мраморных постаментах со старых кладбищ. Там в тени рейсового автобуса лошади жевали сено. Там к мебельному магазину была привязана корова. Там длинноволосый юноша в джинсах с чешским перстнем на руке гнал караван гусей мимо известковой стены церкви. Там на мотоцикле с коляской везли матрац.
И Сапожников повеселел немножко.
Ныряя в колеях, такси покатило вниз, к реке, по немощеной улице, и внимательные прохожие провожали московский номер сощуренными глазами.
Машина остановилась у палисадника, за которым виднелся дом с недостроенной верандой, и Сапожников вылез на солнце.
