— В этот день мы оказались одни… Вот что самое страшное, Элиз. А мы еще надеялись, что это тупое стадо могут поднять наши крики или та жалкая пьеса, которую мы заказали накануне… Элиз…
— Что?
— Ты меня сильно любишь?
— Да.
— А почему мне все время кажется, что ты шлюха?
— Тут уж ничего не поделаешь!
…Рев толпы, стоящей на площади против королевского дворца. Это скрипучий одутловатый проповедник в черном говорит речь людям, которые охвачены страхом.
— Истинно говорю вам! Причина восстания — грех, причина греха — пьесы. Когда благовест созывает к проповеди — трубы зовут на представление! Сатана уловил в сети самого графа Эссекса и толкнул его на безбожное восстание! И вот теперь он казнен, а мы терпим поражения от еретиков ирландцев! Причина войны — грех, причина греха — пьесы! Опасны театры, и актеры — лишний сорт людей! Идем и разрушим пристанище нечестивых! — кричит проповедник и сходит с помоста, и толпа с ревом идет за ним по улице.
…Рев толпы в театре «Глобус», где на подмостках идет пьеса в стихах и люди ревом встречают слова актеров.
— Как называется пьеса? — спрашивает опоздавший.
Ему не отвечают.
— Кто автор?
— Заткнись, слушай!.. Не мешай смотреть…
— Но-но, — угрожающе говорит опоздавший.
Но его за шиворот отодвигает грязная рука, и он, оглянувшись назад, понимает, что лучше стоять молча.
…За занавеской стоят актеры, ожидают выхода и смотрят в щелку.
— Хорошо идет, — говорит один, слыша то мгновенный рев, то такую же мгновенную тишину. — Театр набит до отказа. Вилли всегда делает сборы.
— Бедняга, — говорит другой. — Жаль, что он уезжает в свой паршивый Стретфорд, к своей паршивой жене, к своим паршивым братьям…
— Куда он девался, Бербедж?
— К нему пришла женщина.
И все услышали крики подошедшей толпы.
— Долой нечестивых! — кричит одутловатый проповедник, и толпа вторит ему. Но нестройно. Так как толпа в театре ощетинивается дубинами и ножами.
— Долой нечестивых! — одиноко кричит одутловатый.
Потом кто-то из подошедших спрашивает:
— А что у вас показывают?
— Трагедию, — кричат из театра. — О несчастном принце Датском и его беспутной матери, которая его загубила!.. Сочинение Вильяма Шекспира.
И толпа на улице начинает редеть, не обращая внимания на проповедника. Представление продолжается.
— Не могу больше… уйдем… — говорит Елизавета.
— Уйдем, — отвечает Шекспир.
И они выходят из театра.
Туман.
— Странно все это, — говорит Шекспир.
— Что, Вилли?
— Я приехал в Лондон и попал в клоаку на самое дно. Конечно, мне там не понравилось. Потом пошли мои пьесы, и их презирали образованные люди. Но я все-таки поднялся наверх. Наверху я встретил тебя. Остальное мне тоже не понравилось. И вдруг однажды я понял, что такому, как я, нельзя быть внизу и нельзя быть наверху. Нужно быть знаешь где?
— Где?
— Впереди… Мы идем по страшной дороге, и нужно быть впереди. Это трудней всего, но что же делать?.. Между прочим, я когда-то полагал, что ненавижу людей… выяснилось, что я их люблю, — сказал Шекспир и засмеялся.
— Не надо, Вилли… Почему ты смеешься?
— Потому что мне плакать хочется… Ведь мы расстаемся с тобой, Элиз?
— Откуда ты это знаешь?
— Я сразу понял, девочка… Ты за этим пришла.
— Я не могу иначе, — сказала она. — Ты знаешь, какое сейчас время… Хаос… Я не хочу в нем участвовать.
— Время Хаоса… Все узы, связующие людей, разорвались… Жены убивают мужей, мужья жен… Отец гонит дочь, дочери отца. Брат предает брата, и друзья друзей. Мертвые выходят из могил, чтобы пугать живых… Свирепые бури идут над миром… И мы расстаемся с тобой, Элиз.
— Так я обещала Ретланду.
— Ты права…
И тут выбегает из театра актер.
— Где же ты? — кричит он. — Сейчас твой выход, тень отца! Ты забыл?
Шекспир растерянно трет лоб.
— Ах, черт возьми, — говорит он. — Тень отца появляется второй раз… Элиз, подожди меня, Элиз… Я сейчас вернусь… Я не сказал тебе важную вещь…
Они убегают к театру, а Елизавета Ретланд, графиня, посмотрев ему вслед, уходит, опустив голову и не оглядываясь. Она же обещала мужу не встречаться с ним, с этим непонятным. Бывает, знаете ли, бывает, но ведь не шлюха же она… в самом деле!..
И когда Шекспир вернулся, только ветер шевелил солому на грязном берегу да галки кричали.
Голые глаза Шекспира, как у китайской собаки… как у больной обезьяны. Он побелел так, что на лице стали видны только огромные вишни глаз.
И тогда к нему подошел проповедник, черный графоман.
— Вильям Шекспир! — сказал он пронзительно. — Я сделал открытие! В твоей старой пьесе злодей Ричард упоминает Макиавелли! Но Ричард не знал Макиавелли! Сочинения Макиавелли вышли в свет после смерти Ричарда!
— Болван ты, — сказал Шекспир. — Я устал от тебя.
— Ага, невежа! — закричал черный графоман. — Ты попался. Ты пыжился, пыжился и надорвался!
— Посмотри, — сказал Шекспир. — На крыше нашего театра стоит Атлас. Видишь, он согнулся в три погибели? Почему он согнулся? Он несет земной шар… Тридцать лет я тащил земной шар… и надорвался…
— Какой земной шар? — спрашивает графоман.
Шекспир молчит.
— Ты меня за дурака считаешь… — говорит тот печально и уходит.
Прибегает актер.
— Прощай, Бербедж, — говорит Шекспир.
