Темнело постепенно, и Сапожников проходил улицы и парки и спорил с Барбарисовым, который сегодня показывал ему древнюю стену. Там, где раньше у бойниц стояли воины, теперь под черепичным навесом лежали аккуратные дрова.
Барбарисов сказал:
— Они хотят здесь все почистить и устроить кафе.
— Красивая черепица, — сказал Сапожников. — И кирпичи.
— Бар поставят, кофеварку, современная музыка. Будет занятно, снаружи старина, а внутри модерн.
«Как бы не вышло наоборот, — подумал Сапожников. — Снаружи модерн, а внутри старина».
А теперь Сапожников клевал орешки и спорил с собой.
Потому что нет, и раньше, в неподходящие самые моменты, жизнь не сдавалась. Потому что когда лошади были сытые, не так все происходило, как Сапожников вспоминал в Верее, и Рамона искала пластинку. Лошади переступали копытами, и сырая солома шелестела и перетряхивалась, и лошади тянули морды в сторону дороги, которая вся как есть была видна из сарая. Прямо-таки набегала на сарай, втыкалась в открытую дверь, и луна била в лошадиные храпы, как будто дорога уже летела им навстречу, а ведь это еще только предстояло.
— Почему мужчины? — спросил Цыган.
— Ай-яй-яй, какой интересный мальчик, — сказала Галя Домашенко, по прозвищу Рамона. — А ты не забыл, где надо нажимать, чтобы выстрелило?
Интересный мальчик промолчал. Она имела право так спрашивать. В прошлый раз интересный мальчик действовал автоматом, как дубинкой. Он действовал экономно и удачливо, и у них сейчас было три лишних диска.
— Интересно, сколько детей может родить женщина? — спросила Галя.
— Зараз или по очереди? — спросил Цыган. — И потом, смотря какая женщина.
— Вот как я, например.
Заскрипело седло. Цыган дотянулся и догладил Галю по бедру.
— Штук десять, наверно.
— И здесь погладь. — Она показала нагайкой на свои выступающие груди.
Цыган погладил ей груди.
— Приятно, — сказала она.
Она имела право говорить и делать все, что ей вздумается. Ее могли убить первой.
— Дорогу женщине, — сказала она.
Они дали ей дорогу, и луна осветила ей колени. Галя любила короткие стремена.
— А еще я бы послушал джаз, — гордо сказал Сапожников, потому что он был самый младший.
Никто ничего не ответил. Цыган рвал фотографии, и все поняли, что он их не сдал, как положено.
— Чтобы труба закричала, — сказал Сапожников.
Тогда он во всех компаниях был самый младший, а теперь он во всех компаниях был самый старший.
— Мечтательная труба, — сказал Сапожников.
— Не бойся, — сказала Рамона. — Ты красивей всех, и я тебя люблю.
Галя каждому говорила только то, что делало его человеком, не меньше, но и не больше. Покойники ее не интересовали.
Дорога звала, дорога заманивала. Роммелевские танки, выкрашенные в рыжий цвет, потому что их перегнали из Африки, молчали уже полчаса.
— Ну… — сказала Галя.
Сапожников вытянул ракетницу и направил ее в заднее оконце сарая, прорезанное в толстых бревнах.
— Пошла, — сказала Галя и медленно подняла на дыбы своего чалого.
Хлопнул выстрел ракетницы, чалый хрипел и перебирал в воздухе красивыми ногами. Кони дрожали.
Вспухла и развернулась осветительная ракета. Стали видны рыжие танки, торчавшие у поворота. Все дело было в ракете. Из-за нее они могли удрать только на свету.
Галя шевельнула коленями. Чалого кинуло на дорогу…
Вот как все было на самом деле. Как в замедленном кино, а не так — тыр-пыр, в два счета, и поскакали. Было даже еще медленнее…
— Я пойду провожу Вику, — сказал Сапожников, — уже очень поздно.
— Когда вернешься, звони сильней. Я могу заснуть, — сказал Барбарисов.
Она пошла вперед, Сапожников за ней. Когда Сапожников снимал ее плащ с вешалки, он слышал, как Глаша сказала угрюмым голосом:
— По-моему, она из себя строит.
Диктор сказал:
— «Маяк» продолжает свою работу. Передаем легкую музыку.
Вика привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.
— Приятно, — сказал Сапожников. — Только непонятно, за что.
— За глупость.
Под эту легкую музыку Сапожников и Вика шли по ночной улице.
— Ну так вот… — сказал Сапожников. — Все будет отлично.
— О чем вы?
— Вы уже начинаете радоваться, — сказал Сапожников, не понимая, что это он говорит о себе, — поэтому держите себя на вожжах, понятно? Иначе вас разнесет к чертям от первой царапины.
Они стояли на темной улице. Начал накрапывать дождь.
— Пошли, — сказал Сапожников. — Промокнете. Рассвет скоро.
— Не беспокойтесь, — успокоила она. — Все еще обойдется. Я вам обещаю.
Подоконник был мокрый, крыши серебряные. За окнами хмурый рассвет. Дождик. Как будто кончились прологи и теперь пойдет жизнь без пустяков.
Глаша стояла и смотрела на будильник. Это будильник ее поднял, а не звонок в дверь.
— Это будильник звонит, — сказала она.
— Так что же ты?
— Все равно уже утро… Папа, вставай.
Воздух тянет с моря. Глаша догадалась, что сейчас живет в Риге, а то она забыла об этом. Все последние дни была Москва, Москва из-за этого Сапожникова. Особенного ничего не было, а весь дом покачивался на тихой волне, как ресторанчик в порту.
Глаша спросила:
— Как ты думаешь, Сапожников остался ночевать у Вики?
Отец сразу открыл глаза.
— Что ты болтаешь! — сказал он. — Ну что ты болтаешь!
— Он не должен так поступать.
