Она не раздеваясь легла под одеяло, высвободилась из халата и кинула его на стул.
— Скорей… — сказала она.
Когда они глядели в потолок и Сапожников курил, она сказала:
— И больше никогда не приходи.
— Приду.
— Ничего нельзя вспоминать.
— Почему?
— Не знаю.
— У меня никогда потом так не было, как тогда с тобой.
— И у меня, — сказала она. — Потому и не надо.
Никто не знает, почему мужчине и женщине надо быть вместе. Потому что хочется? А если перестало хотеться? Надо бороться с собой? А кому из них? Тому, кому первому перестало хотеться? А можно жить с тем, кто с собой борется?
— Неужели жизнь прошла? — спросила она.
А Сапожников, конечно, не догадывался, что ему или ей на роду написано. А если бы догадался, что ему на роду написано, то вцепился бы в эту дуру мертвой хваткой и не послушал бы ее горделивого приказа не приходить.
Сапожников всегда знал, когда будет авария, хотя не часто мог ее предотвратить. Понимающих его людей в этот момент не находилось. А потом уже все было поздно. Собирались вместе и вспоминали про Сапожникова. Он не отказывался. Зачем? В нем всегда жила надежда, что, может быть, в другой раз послушаются. Иногда бывало и так. Прислушивались, аварию проскакивали благополучно. Но в этом случае о Сапожникове уже не вспоминали. Разве композитор-профессионал захочет вспомнить, от какой уличной песенки он оттолкнулся, когда сочинял свой шлягер?
Сапожников всегда знал, когда будет авария. Тут не было никакой мистики. Старый охотник знает, когда в лесу зверь. Одни говорят, что это шестое чувство, другие — жизненный опыт, а третьи, что, мол, за битого двух небитых дают и то не берут, а Сапожников был жизнью бит многажды, но не очень верил, что только в этом дело.
Последние дни Сапожников толкался среди рабочих и понял, что авария на носу. Чересчур все было гладко для работы, которую собирались сдавать комиссии.
Да не потому, что люди, сооружавшие этот конвейер, халтурили или еще как-нибудь иначе проявляли свою самодеятельность. Просто это носилось в воздухе, в морозном ночном воздухе, пробитом светом прожекторов.
«Что же это получается? — думал Сапожников. — Все канатно-ленточное хозяйство работает как заводное, и автоматика срабатывает. Полуторакилометровый механизм при пробных пусках исправно тянет руду из шахты, не конвейер, а невеста, ну прямо под венец. И крыть нечем».
— Чего ты беспокоишься? — сказал Виктор. — Показания приборов отличные.
Сапожников только сопел.
Они стояли и слушали, как рокочет бесконечная лента, и смотрели, как масляно вращаются ведущие звездочки.
— Лифт, — сказал Генка.
— Что?
— Не конвейер, а лифт, — сказал Генка, снял рукавицы и зажал пальцами уши.
Сапожников сделал то же самое.
Гул стал тихим, ровным и каким-то неустойчивым. Он оглянулся на Виктора. Тот что-то кричал. Сапожников опустил руки.
— …во! — докричал что-то Виктор.
— Что?
— Я говорю, это ничего!
— Что ничего?
— Есть небольшие перегрузки, но это ничего!
— Виктор, это шахта, — сказал Сапожников. — Ты с этим не сталкивался. Маленькая перегрузка может мгновенно стать завалом. Все будет рваться и лететь к черту. Генка, давай еще прозванивай всю схему.
— Не учи меня, — сказал Виктор.
— Правильно, — сказал Блинов.
Он подошел к пульту веселый, в расстегнутом полушубке и сдвинутой на затылок пыжиковой шапке.
— Я думаю, можно подписывать акт, а послезавтра ту-ту — и вы уже в Москве. Я вам завидую. Поработали вы классно. Я специально сообщу об этом в вашу контору.
— Мы еще не начинали работать, — сказал Сапожников и протянул Блинову «Краснопресненские».
Они давно уже разыгрывали восхищение друг другом, и было ясно, что и эта авария тоже приближается.
— Мне кажется, — сказал Блинов, закуривая, — что вы меня все время хотите поддеть чем-то… Я говорю — я принимаю у вас работу… ваш участок работы. А всю работу будет принимать комиссия согласно договору.
— А я вам ее не сдаю…
— Аварийная автоматика работает отлично. В чем дело?
— У вас питатели работали плохо, плохо подавали руду. Образовались завалы… Совсем недавно…
— Это уж не ваша забота.
Блинов бросил сигарету на землю, топнул по ней, и ее тут же умелó. Вверху под прожекторами летел колючий снег. За забором шахтного двора стояло бурое зарево. Небо было бурое от далеких коксовых батарей.
— Да вы не обижайтесь, — сказал Сапожников. — Датчики показывают перегрузку на сгибах. А ведь конвейер еще не гоняли как следует.
— Да-да… конечно, — сказал Блинов. — Вот сейчас и попробуем.
— В смысле прозвоним схему — тогда попробуем, — сказал Генка.
— Щекотеев! Костин! — крикнул Блинов. — Передайте там вниз! Сейчас погоним на повышенном режиме!
Потом он повернулся к ним с улыбкой. Но это была не улыбка. Просто он так щурился от ветра.
— Я моложе вас, товарищ Сапожников, — сказал он, — но хочу дать вам совет. Вы очень эмоциональный человек… Вы…
— Летом, летом… — сказал Сапожников. — Летом будете советовать. Сейчас чересчур холодно.
— Пошел! — крикнул Блинов вдаль и приблизился к пульту. — Позвольте.
Виктор отодвинулся, и Блинов кинул рубильник.
