Глеб на этом диспуте бил двух зайцев. Во-первых, Глебу нужно было доверие Сапожникова, который конечно же был на стороне Аркадия Максимовича, и потому Глеб тоже стал на его сторону.
— Мамаеву кажется, что он защищает основы, а он им только вредит. В глубине души он еще надеется, что камни Икки дискредитируют науку. Надо их проклясть, и они исчезнут. Он думает, что все дело в подходящем проклятии.
Во-вторых, Глеб показывал Филидорову и своей будущей команде, как должен выглядеть молодой стиль молодой лаборатории, и лучший способ показать это — было ударить по Мамаеву.
— А вам-то зачем этот Тетисов, этот Аркадий Максимович? — спросил Мамаев у Глеба. — Почему вы решили вступиться за этого аутсайдера?
— Хотите откровенно?
— Да.
— Как говорил гражданин Паниковский, вы из раньшего времени. Вы мне мешаете, — ответил Глеб.
Глеб ничего не терял. Лишь авторитет его приобретал новые, неожиданные оттенки.
Все было продумано и взвешено на чашах Глебовых весов, но у судьбы свои весы.
«— Приск — имя древнего племени, сын мой… Это имя так и означает — „древние“ или „первые“. И они жили в Италийской земле, когда еще не было Рима, и не было римлян, и не было этрусков, которые были до римлян… Мы самые древние… Приски… Человек не должен гордиться, что у него много предков… потому что у каждого человека их одинаковое число… Но человек может гордиться тем, что он их помнит и сохранил предание…Мы приски, мы гордимся тем, что мы помним…»
Аркадий Максимович присел возле Сапожникова, который дремал на вестибюльном диване и возвращаться на диспут явно не собирался.
— Все качают права? — спросил Сапожников.
— Устали.
Фамилия Аркадия Максимовича была Фетисов, но поскольку все русские слова, начинающиеся с буквы «Ф», греческого происхождения, а в Древней Греции букву «Ф» прежде произносили как «Т» — Фекла — Текла, Анфиса — Антиса, — то Мамаев упорно называл его Тетисов, и Аркадий Максимович страдал.
Ну а диспут, как и полагается диспуту, тем временем постепенно заходил в тупик.
— Глеб… — сказал кто-то из свиты. — Мы топчемся на месте. Мамаев приободрился, и Аркадий Максимович совсем скис… Нужна завиральная идея.
— Ладно… — сказал злой и веселый Глеб. — Спускайте с цепи Сапожникова.
— Может быть, не стоит?
— Стоит… Они сами напросились.
— А в чем идея его выступления, вы хотя бы знаете?
— Нет, конечно.
— А как же?
— Начнет думать вслух — к чему-нибудь приползет…
— Скажите ему, чтоб хоть повежливей.
Кто-то хохотнул.
— Сапожникова… Сапожникова найдите! — зашумели в коридоре.
— Ну зачем это, зачем! — в отчаянии зажал уши Аркадий Максимович.
— Здесь я!.. — раздался нереальный голос Сапожникова.
Кто-то опять нервно хохотнул.
— Поднимите ему веки, — сказал Глеб.
Сапожников почесал бровь и начал рассматривать, кто где сидит.
— Ну, что там? — раздраженно спросили из заднего ряда. — Поздно уже.
Сапожников поднял глаза вверх и стал смотреть в потолок. Потом сказал:
— Дело в том, что такое доказательство, что Европа и Америка соединялись сухопутным мостом, — есть…
— Ну да? Бесспорное?
— Пока не найдут опровержения.
— Ну и какое же это доказательство?
— Лошадь.
— Какая лошадь?
— Обыкновенная, с хвостом.
— В самом деле, при чем здесь лошадь? — спросил Аркадий Максимович.
— А при том, что люди в древней Америке есть, а лошади нет… Как же это? А дело простое — люди приплыли, а лошадь пешком ходит.
— К черту все! Бессмысленный разговор, — закричал Мамаев.
— Люди пришли из Азии! Через Берингов перешеек! Понятно вам? Пришли, а не приплыли!
— А почему лошадь не перешла? — спросил Сапожников.
— А почему она должна была перейти?
— Потому что мамонты перешли, бизоны перешли, а лошадь почему-то не перешла, — сказал Сапожников.
— Ладно, разберемся, — сказал Мамаев. — Но к Атлантиде это отношение имеет?
— А действительно — при чем тут Атлантида? — спросил Аркадий Максимович.
— А при том… — сказал Сапожников, — что если двенадцать тысяч лет назад люди в Америке уже были, а лошадей еще не было, то это может означать только одно…
И остановился.
Потому что прислушался к себе — захватило у него дух от того, что он собирался сказать, или, быть может, нет? Нет, не захватило. Устал. Устал от идей, которые всегда сначала считались дефективными, а потом оказывалось, что они хотя и дефективные, но не совсем, а в чужих руках играли и переливались и приобретали утилитарную ценность, для Сапожникова недостижимую почему-то.
— Что одно? — спросил оппонент. — Ну что?
Сапожников здесь, в Керчи, много чего узнал и не заметил сам, как вовлекся в чужие древние дела. А как вовлекся, так они сразу стали современными, эти дела, и, мы бы даже сказали, в чем-то животрепещущими.
