Неожиданным оказалось вот что: она говорила, смеялась и светилась точь-в-точь как в самые первые годы нашего знакомства, до той тревоги из-за Руницкого. Перед вечером пришли к ним гости, какой-то грек-сосед с женою, которую звали Каллиопа Несторовна, а муж был, по-видимому, владелец баштанов в окрестности; и немец-аптекарь из Гросс-Либенталя, приехавший на собственной бричке, тоже привез жену и двух красавиц-дочек, степенных и глупых. Говорили об огурцах и арбузах, о скарлатине и земском враче, то есть, в сущности, о такой же обыденщине, о какой во дни оны шла, бывало, болтовня в гостиной у Анны Михайловны; только все же там, во дни оны, темы обыденщины были рангом выше, там чувствовалась близость большого театра, четверги в «Литературке», университет. Но Маруся и тут была как рыба в воде: ни одного ложного тона, всем было по себе, вся комната опять звенела ее колокольчиками – точно тут родилась и выросла Маруся и ничего ей другого не нужно.
Я присмотрелся, как она себя держит с мужем и ребенком; нечего было присматриваться, ничего нового. С Самойло она говорила, как когда-то со мною или с теми белоподкладочниками: когда о пустяках – задорно, а когда о деле – деловито. С ребенком возилась ровно столько, сколько нужно было, раз нету няньки, но как-то не было впечатления, чтобы «нянчилась»; прикрикивала, шутила, когда ушибся – приласкала, но ничуть не нежничала; а когда заснул, искренно сказала: «Уф! Здорово вы мне надоели, Prince Charmant; сто рублей дам, если не проснетесь до половины пятого»; потянулась, схватила меня за руку и увела в сад, прибавив:
– Ступай в аптеку, Самойло, нам не до тебя – мы продолжим наш роман.
Я провел у них двое суток и все время, как собачка, ходил по дому и садику за Марусей. С утра она надевала тоненькую цветную распашонку, она ее называла «балахон» и уверяла, что в этом наряде удобнее варить что-то такое для ребенка, хотя мне все время казалось, что вот-вот загорятся от пламени керосинки широкие висячие рукава. Ибо и на кухню я ходил за нею. «Кум-пожарный при кухарке», – смеялась она. Накормив сына, она повязала рыжие волосы платочком, надела передник и прибрала с горничной квартиру, а я помогал – лично стер пыль с глянцевитой рамы зеркала; но с шероховатых поверхностей отказался и Марусе не дал, потому что все равно не видно. И она, хлопоча, все время щебетала, называла меня бездарностью и смеялась по-прежнему немного хрипло.
– Не разберу, Маруся: изменились вы или нет?
Она подумала и решила, что только в одном отношении – «да». Она мне напомнила: давно, когда раз я «прочел ей нотацию» за слишком вольный язык, она мне объявила свою классификацию неприличностей. Есть неприличности, которых детям знать нельзя; и есть та категория, которую детям знать не только разрешается, но даже неизбежно. В обществе, где есть и мужчины, и женщины, «детские» неприличности строго воспрещены, это дурной тон; но те, что не для детей, – пожалуйста.
– А теперь, – призналась она, – я могу нечаянно порадовать вас и анекдотом из категории младенческих вольностей; хотя постараюсь воздержаться. Трудно, понимаете, когда весь день с полуторагодовалым малышом.
Тут она вдруг меня притянула к себе и шепнула на ухо:
– Через пять месяцев будет второй.
– Вот бы не догадался!
Она повернулась профилем и весело спросила, следя за моим выражением:
– Не прибыло?
Я честно сказал, что нет, но она заметила что-то у меня в глазах:
– Вы чему смеетесь?
Я, расхохотавшись, сознался:
– Вспомнил. Когда-то – после другой моей «нотации», на другую тему о… вольностях, – вы тоже повернулись ко мне профилем, но спросили наоборот: «Что же, убыло?»
Она меня за эту справку расцеловала и затихла на минуту с головой у меня на плече.
– А встречаете вы моих «пассажиров»? – спросила она потом.
В двух шагах была Одесса, но она редко туда ездила, гораздо чаще Анна Михайловна к ней; и, когда гостила у матери, никого из прежних друзей не вызывала. Мне пришлось ей рассказать, кто остался, кто уехал, у кого какая служба или практика и что все, когда со мной встречаются, до сих пор говорят не о былой юности, а про Марусю. Она слушала внимательно и растроганно, о каждом расспрашивала, вспоминала словечки, выходки, странности каждого, и о каждом наизусть Сережин «портрет»:
– Милые они все, – сказала она искренно. – Чудно мне с ними жилось, так бы каждого сейчас и расцеловала – как вас; не ревнуйте.
– А вы, Маруся, никогда не тоскуете? – спросил я, осмелев.
– Нет, – ответила она просто, качая головою. – Ведь это было как купанье: плескаться в море – прелесть, но поплескался, и баста; а выйдя из воды и надевши туфли и шляпку и все, кто разве тоскует по воде?
Показала она мне комнатку вроде своего будуара («моя личная норка»); там на столике я увидел карточку Руницкого, но о нем в этот раз она не заговорила, и я тоже.
