Но это мелочи; гораздо серьезнее положение на границе Филистии. (Маной кивнул.) Выдача Гуша и Ягира не помогла, хотя некоторые из старейшин, люди недальновидные, думали, что она успокоит обиженную Тимнату. (Маной поднял брови и вздохнул: он хотя не был в том собрании, но помнил, каков был совет левита, когда филистимские послы пришли в Цору.) Поразительна слепота человеческая, неумение понять жадную душу необрезанного народа: уступки только разжигают ее; страшная казнь, которая тянулась с утра до заката, на которую сошлись глазеть и вельможи, и простой люд, и туземцы со всех концов побережья, никого не насытила. На филистимских заставах обыскивают данитских купцов и берут с них тройные пошлины; в Яффе учинили погром данитских моряков; в Гимзо пришла филистимская стража из Лудда с конным офицером требовать выдачи беглого раба, которого никто не видел – решительно никто не видел этого беглого раба. (Маной опять заморгал.) Так и стоят они по сей день постоем в Гимзо, и уже даниты начали разбегаться из города. А завершилось тем, что в Цору опять явились послы из Экрона и поставили странное требование: так как даниты, не имея своих ковачей, приносят железные заступы для починки в филистимские кузницы, то саран требует, чтобы ему за это все селения Дана платили ежегодную подать.
– Кроме богатых людей, все мы пашем деревянными гвоздями, – возразили старосты. – Много ли у нас железа?
– С каждым годом больше, – ответили послы, – мы ведем счет. Оттого и подать должна быть чем дальше, тем больше.
– Но ведь мы платим кузнецам.
– Не платите, если не хотите.
– Так они же не станут починять!
– Это ваше дело, не наше.
Послали гонцов во все стороны, и собралась великая сходка старейшин; такой многолюдной давно уже не было. И особо к Маною отправили посольство горожан: с самого пожара Тимнаты он не ходил к воротам, и никто по нем не тосковал, а теперь все нашли, что без него нельзя совещаться. Сходка была шумная. Все понимали, что кузнецы – только предлог, а речь идет о том, чтобы стать данниками Экрона. Никогда, за память отцов и дедов, никому племя не платило дани. Иуда платит Газе, Нафтали, говорят, посылает какие-то подарки Дору; но Дан – земля свободная, с первых дней заселения, когда еще пашню пахали туземцы. Два и три дня говорили; наконец приняли два решения.
– Первое…
– Первое я сам знаю, – прервал Самсон, – платить дань.
– Пока, – дополнил Махбонай; а Маной вздохнул, дергая бородку, и потер шрам у себя на лбу.
– А второе решение?
Левит указал на Маноя, как бы передавая ему право слова. Старик низко опустил голову и сказал:
– Послали нас обоих разыскать тебя и просить, чтобы ты возвратился.
После этого Махбонай бен-Шуни рассказал еще много других новостей. Главная была о том, что ходоки, посланные на север год тому назад, по совету Самсона, вернулись с удовлетворительным докладом. Есть свободная земля, на крайнем севере, за пределами Нафтали; почва хорошая, среди трех рек, так что и воды много. Земля эта свободная в том смысле, что живут там главным образом аморреи, народ бессмысленный, певучий и ленивый. Край этот далек и от Сидона, и от Тира, власти нет, и поселенцам никто мешать не будет. Это хорошо. Но вот что плохо: так тесно и тяжело стало жить в старой земле Дана, что чуть ли не все простонародье заговорило о выселении, особенно кто помоложе; и старейшины боятся, что некому будет пахать и некому пасти…
– Не бойтесь, – сказал Самсон. – Первые пойдут и скоро застонут, и из каждого десятка один вернется, ругая ходоков и старост и меня. Тогда многие, уже навьючившие ослов, снимут поклажу и останутся дома. На словах любит новизну тысяча, а на деле один.
Раб, с ними прибывший, разбил палатку, и в первый раз за девять месяцев Самсон заснул на мягкой постели; а на заре они отправились в путь. Как всегда, Самсон шел пешком: осла, который выдержал бы такую ношу, не было в природе.
К вечеру нагнал их бедуин на верблюде. Опять Нехуштан узнал его издали: это был один из младших сыновей Элиона, рехавита, брат Эдны. Самсон подождал его; тот спешился, и пошли они рядом, далеко позади остальных.
– Сестра моя родила двух мальчиков, – сказал юноша. – Отец слышал от кочевников, что ты еще в Этамских горах, и прислал меня к тебе. Он спрашивает: как назвать сыновей? Ибо, может быть, есть у тебя на этот случай какой-нибудь обет.
– Назовите одного Ремидор, а второго Меридор, – сказал Самсон.
Это значит: Поколение обмана. Поколение раздора.
Молодой человек приложил руку к груди и ко лбу, сел на верблюда и уехал на восток.
Но когда он вернулся в оазис рехавитов, Элион покачал головою и решил:
– Грех давать невинным младенцам имена проклятия.
Тогда Эдна сама назвала старшего, как еще Самсону сказала, Элеавани, а младшего Адалори.
Никто не понял, почему такое имя: «Доколе свет мой не погаснет». Может быть, она подумала: не забуду, пока светит мне солнце; но ее не расспрашивали. Имя ребенка тоже есть обет отца или матери; нельзя допытываться почему.
