– Расскажи мне, – попросила она, дрожа и так тихо, что он едва разобрал, – расскажи мне о твоей жене из Тимнаты… какая она была?
Не шевельнувшись, одним напряжением мускулов, вдруг окаменевших, он столкнул ее со своих колен и сказал чужим голосом, коротко и грубо:
– Обгорелая, с перерезанным горлом.
Больше она этого не делала, и других размолвок у них не было, и третью неделю счастья в жизни Самсона ничто не омрачало.
На восьмое утро опять пришел Нехуштан. Было это на заре; Самсон еще спал, но Далила встала рано и вышла поглядеть на облака. Еще далеко было до начала дождей, но по утрам бывало прохладно; Далила сидела на крутом берегу сухого русла, кутаясь в широкий мягкий плащ из верблюжьей шерсти. Она увидела Нехуштана издали, сделала гримасу, но решила ради Самсона принять его приветливо.
– Спит, – шепнула она, – посиди со мною; негритянка принесет тебе козьего молока.
Ей хотелось спросить его о новостях – лицо у него было озабоченное, – но она чутьем поняла, что ей он ничего не скажет. Пока он пил, макая сухари в чашку, она его разглядывала. Он был ее лет или немногим старше, не очень высок ростом, но тонкий и упругий; хорошее открытое лицо, с глазами непривычного серого цвета, с редкой темно-русой бородою; даже несмотря на встревоженную морщину поперек его лба, видно было, что он охотно улыбается.
– Есть у тебя жена или невеста? – спросила она.
– Нет, – сказал он, засмеявшись, – я ведь юнак у Самсона; разве можно творить его приказы с поклажей на спине?
Она проговорила, пожимая плечами:
– Но ведь и сам ты живой. В чем твоя жизнь, твоя собственная?
Он кончил завтрак, осторожно поставил чашку на землю и учтиво поблагодарил, а потом ответил:
– Моя жизнь? Я с Самсоном.
– Разве Самсон не уходит один, без тебя, на долгие дни и недели?
– Уходит; тогда я жду его или делаю, что он велел; а потом он приходит обратно.
– Крепко ты его любишь, – проговорила она.
Нехуштан покачал головою.
– «Любишь», – повторил он, проверяя и взвешивая это слово. – Это не так. Разве он брат мне или приятель? Он мой господин.
Он произнес «господин» как-то по-особенному, точно это было самое главное слово на всех языках человеческих; и Далилу вдруг почему-то взяла на него ревнивая злоба. Ей захотелось уколоть его. Она сказала:
– Я думала, что только у пса есть господин или у раба из туземцев.
Он не обиделся: посмотрел на нее внимательно, потом задумался, стараясь что-то сообразить, и ответил:
– «Пес» у людей бранное слово. А по-моему, самый свободный зверь на свете – собака. – Видно было, что ему трудно все это объяснить, но он попытался: – В детстве я был пастухом, знаю животных – и стадо, и зверя, и хищную птицу. Все они как наш туземец: ничего нет у них на душе, кроме заботы. Куда летит орел, куда крадется пантера? Не туда, куда хочется, а туда, где лежит добыча. Вся хитрость их и вся отвага – только для этого. А у собаки нет заботы – еду швыряет ей пастух, и думает за нее пастух, и посылает ее пастух…
– Разве это – свобода?
Он кивнул головой с большой уверенностью:
– Кто свободен? Тот, кто может делать вещи, в которых нет нужды. Собака может: она прыгает, как малое дитя, она кладет лапы мне на плечи, и воет на луну, и защищает овцу и меня, даже до смерти. Орел может делать только то, что ему нужно, потому что у него забота, а у пса ее нет. – И он опять улыбнулся ей, совсем беззлобно и приветливо. – Ты права, госпожа, я – как пес: пастух забрал себе мою заботу, и ему трудно, а я скачу на свободе.
Далила смотрела на него исподлобья и проговорила, почти про себя:
– Все они, видно, ищут фараона…
Он не расслышал или не понял, кроме слова «все», и на это слово отозвался:
– Все не все, но таких, как я, много у нас, и в земле Дана, и в земле Иуды, сердце их в груди у Самсона. Если бы он только захотел их созвать!..
– Что тогда?
– Повел бы куда угодно.
– А если бы завел в беду и погибель?
– Это все равно. Не наше дело думать. Он бы за нас думал. Заблудился – значит так надо. – Он тряхнул головой и закончил: – Но не позовет их Самсон. Самсон не любит людей.
– Ни мужчин, ни женщин? – спросила она, глядя на него исподлобья.
Он смутился и ответил уклончиво:
– Я не о том говорю…
Оба они долго молчали. Потом она спросила поддельно-звонким голосом:
– Разве не любил он ту женщину из Тимнаты?
– Не знаю… Это было давно.
– Но ведь ты уже тогда служил ему – разве не помнишь?
«Она знает обо мне – Самсон ей обо мне рассказывал», – подумал Нехуштан, и это ему польстило. Но в то же время ему вдруг почему-то стало тяжело и душно: такое чувство, как будто ночью, в лесу, из-за куста глядят на него украдкой ядовитые чьи-то глаза.
– Расскажи мне, что было в Тимнате, – проговорила она вкрадчиво; легла ничком, протянувшись к нему, подперла голову прекрасными своими руками и старалась встретить его взгляд. – Что там случилось? Я слышала давным-давно – о пожаре; и что та женщина его бросила; или тесть обманул; или лучший друг изменил – но точно не знаю.
