В общем-то неудивительно. Это то ещё зрелище, надо сказать. Я открыл глаза, когда трансформация гризли уже шла вовсю. На нём практически не было кожи, кое-где ещё остававшаяся шерсть висела грязными клоками. Потом стали видны белые кости, сжимающиеся и разжимающиеся лёгкие за решёткой грудной клетки, которая становилась всё меньше. Сава всё это время держал медведя за холку, но постепенно она превратилась в шею довольно крупного почти человека. Зверь дёрнулся, вырвался из хватки и упал на бетонный пол. У Савы в горсти осталась жёлтая шерсть. Почему-то я запомнил этот яркий клок в чёрной защитной перчатке лучше всего.
Я покосился на Вилли, который так и не выпустил из рук мой локоть. Он стоял закрыв глаза, бледный как полотно. А Алёна так даже отвернулась! Получается, что зверь теперь будет ненавидеть Саву и… меня.
Я ещё раз посмотрел на гомункула. Из него, честно признаюсь, так себе человек получился. Он был большим, наверное не меньше Савы, с густой порослью рыжих волос не только на голове, но и на плечах, бёдрах и спине. Когда Сава поднял его, обессиленного переходом, бросил на кушетку и зафиксировал, стало видно, как непропорционально он сложён: ноги короткие и тонкие, а плечи и грудь широченные – они почти не помещались на лавке. Но больше всего меня поразило его лицо. Вроде бы оно было похоже на человеческое, очень некрасивое правда, но стоило приглядеться – и становилось понятно: не бывает у людей такого выступающего лба, таких широких скул. Ноздри его большого носа раздувались, а маленькие, глубоко посаженные глазки сверкали злобой. Гризли глубоко дышал, но теперь уже ясно, что не от усталости и перехода, а от ярости. Слева на скуле растекался широкий кровоподтёк от Савиного ботинка.
– Готово, док, – глухо сказал Сава, когда защёлкнул последний фиксатор, эластичная лента которого проходила через лоб, прямо над густыми бровями гризли.
Алёна подошла не сразу, и анализатор в её руках ходил ходуном.
– Температура немного повышенная, – сказала она со вздохом. – Но это может быть из-за стресса. – Тише, всё хорошо, – она обратилась к гризли, – я доктор, и я тебе помогу.
– От стресса, как же, – хмыкнул недовольно Сава. – От лютой злобы, док. Я в Красноярске службу проходил как раз в отстойнике, где таких, как этот, приводили в чувство. Тут или ты его сломаешь, или убьёшь, третьего не дано.
– У нас не дисциплинатор, Сава, – сказала Алёна, записывая показания анализатора в смарт. – И этот гризли – самый ценный экземпляр во всей партии. Если ты… если мы его угробим, нам Маргарита голову откусит.
При последнем слове гризли весь дёрнулся в путах, глухо зарычал. Мне показалось, если бы не фиксаторы, он бы действительно попытался Алёну цапнуть. Та вздрогнула и попятилась.
– Ну, ты, – пригрозил зверю Сава, – не рыпайся у меня, ценный экземпляр.
И он сплюнул на пол.
– Ладно, всё, я закончила. Не входи к нему без электрошокера, Сава. Через пару часов снимешь фиксаторы, хорошо? Пойдёмте, мальчики.
Алёна направилась к двери, Вилли, разумеется, развернулся за ней. Но тут мне в голову пришла странная мысль. Её непременно нужно было проверить! Я быстро подошёл к зафиксированному зверю, даже чуть наклонился над ним и громко сказал:
– Укусить!
Ну и писклявый у меня в тот момент был голос!
Но своей цели я достиг: он дёрнулся и зарычал, оскалил зубы даже.
– Э-го-го, ты что это, малой! – закричал на меня Сава, схватил в охапку и вытащил за дверь. – Ты чего зверюгу дразнишь?
– Он понял! – пропищал я. – Понял команду, Сава, Алёна Алексеевна, он понял!
– Не говори глупостей, Ёжик, – Алёна смотрела на меня недоверчиво, – Bestia humanoid этого вида почти совсем не приручается.
– Да он на кого хочешь бросился бы, – поддакнул ей Сава. – Совсем конченый он, только пристрелить. На бешенство его проверьте, док.
– Нет, – сказал я, но теперь уж совсем тихо, себе под нос, только Вилли меня и слышал, – я видел по глазам, что он понял.
– Обеденный перерыв, мальчики. – Алёна встряхнулась и снова улыбнулась нам всем как ни в чём не бывало. – Столовая, ребятки, в главном корпусе, а у вас всего час, не опаздывайте, впереди много бумажной работы.
Только выйдя на улицу, где снова лило, я понял, как на самом деле устал за эти полдня. Вилли поделился со мной дождевиком, и мы шли по плиткам дорожки, ведущей к главному корпусу, похожие на кислотно-зелёную гусеницу, что-то вроде табачного бражника.
Тут нас догнали Анка с Ксанкой.
– Эй, вы кудай-то? – спросила Анка. Я понял, что это она, по жёлтым резиновым сапогам, которые были на ней с утра. Только их мне и было видно из-под полы дождевика, которую я приподнимал локтем. Ксанка носила красные резинки.
– В столовую, у нас только час на обед, – ответил Вилли. По его лицу было заметно, что и у него столько впечатлений, что за час они никак не выветрятся: щёки бледные и губы совсем синие, что с ним случалось от сильной нервотрёпки.
– Тю, – сказала Ксанка, – так вы длинным путём идёте. Айда за нами, лошарики, мы проведём вас напрямик.
