Когда ему стало за семьдесят, мать сказала: «Я постарела и более не могу выносить ночной холод». Впредь она жгла древесный уголь и, ложась спать, вытягивала ноги у очага. Она также ставила рядом с очагом чайник с водой и подавала отцу горячую воду, когда он вставал.
Оба были ревностными буддистами. Каждое утро отец, приведя в порядок прическу, переодевался и молился Будде. В дни поминовения они сами готовили рис и подносили его умершим предкам, никогда не позволяя слугам сделать это за них.
Если все было исполнено, а солнце еще не взошло, отец садился и ждал рассвета, а потом отправлялся на службу. Место его службы находилось к югу от дома, а выходил он через северные ворота. Утром он огибал дом с восточной стороны, а вечером – с западной. Он носил сэтта, сандалии с кожаными подошвами, и намеренно ступал очень громко, чтобы люди знали о его приближении. Дети переставали плакать.
Каждый год в восьмом месяце Кохо отправлялся в свое поместье Мота, что в провинции Кадзуса, и возвращался в середине двенадцатого месяца[189]. После возвращения он всегда вызывал моего отца и расспрашивал его о том, что произошло за время его отсутствия[190]. Каждый год отец говорил одно: «Доложить особенно не о чем, господин».
Так шли годы, и однажды Кохо сказал: «Конечно, наш дом невелик, но все-таки был оставлен не один человек. Ведь не может же быть, чтобы за все эти годы совсем ничего не случилось? Но вы год за годом говорите мне, что доложить не о чем. Не понимаю, как это так!»
«О всех важных делах вам докладывают незамедлительно, господин, – ответил отец. – Что же касается незначительных дел, то я обсуждаю их с людьми, уполномоченными вами на время вашего отсутствия, и решаю их. Поэтому действительно нет ничего такого, о чем бы я мог вам доложить».
Но и после этого Кохо по возвращении из Кадзуса неизменно вызывал моего отца. Кохо говорил ему о том, что видел, и лишь спустя много часов отпускал его. «Он более никогда не спрашивал, что произошло в его отсутствие», – сказал отец.
В конце второго года Сёхо [1645] подошел черед Кохо охранять замок Суруга[191]. У отца в то время были дела в поместье Кохо в Кадзуса, поэтому он не отправился вместе с господином. Весной следующего года к нему прибыл гонец с приказом спешно явиться. Отец сразу же покинул провинцию Кадзуса и направился к Суруга.
«В те дни покои охранявших замок были все еще окружены лишь частоколом из перевязанных стеблей бамбука, – говорил отец. – Поэтому каждую ночь молодые самураи перемахивали через частокол и играли. Старшие говорили господину, что нет никакой возможности удержать их. Вот почему Кохо вызвал меня.
В таком положении, думал я, наша репутация пострадает, даже если один человек совершит какой-нибудь проступок. И у меня появилась идея. Я осмотрел местность вокруг наших покоев и расставил стражу. Потом я приказал построить четыре-пять сторожевых домика и в каждый поместил по два воина. Каждую ночь, после захода солнца и до рассвета, я лично обходил местность, хвалил тех, кто не пренебрегает своими обязанностями, и предупреждал тех, кто делал это. Так продолжалось в течение всей нашей службы. Я не спал ни одной ночи. Но никто не выскочил ночью играть».
В четвертый год Сёхо [1647] пришла очередь Кохо сторожить огонь на горе Никко[192]. Ему было предписано оставаться там сто дней подряд. В следующем году он должен был нести службу в замке Осака[193]. И в этот раз он взял моего отца с собой. На всем пути отец ни одну ночь не смыкал глаз. По дороге он дремал в седле, а на месте он выполнял днем свои обязанности, а ночью ему удавалось поспать лишь урывками. В конце концов его поразила слепота. Позднее он со смехом вспоминал, что, когда они возвращались из замка Осака и у поста Мисима их застал вечер, он не видел света, зажженного в домах.
«Господин, почему в то время вы поступали так?» – спросил я.
«Тому были причины, сын, – сказал отец. – Один молодой знатный самурай совершил тяжелое преступление. Он знал, что, если об этом станет известно, ему не избежать наказания, поэтому, перед тем как сбежать, он мечом убил другого самурая, чтобы представить дело так, будто преступление совершено из зависти. Кохо возненавидел его и искал, но никак не мог найти. Тогда он решил, что если возьмет под стражу престарелую мать беглеца, тот появится. Он арестовал и удерживал ее, но преступник так и не появился. Прошли дни и месяцы, и вот мать умерла в тюрьме. Потом кто-то сообщил мне, что беглец подкрадывается к Кохо в обличии странствующего монаха.
Если это правда, подумал я, то он попытается использовать свой шанс, пока Кохо путешествует. Поэтому я тайно расставил караулы и каждую ночь сам обходил их, так же, как и в Суруга. Все сочли, что я просто делаю то же самое, что и прежде».
