Самый близкий враг полностью

– И этого мальчика, которого знает папа? – уточняет Лео.

– Какого мальчика? – в растерянности переспрашивает его мать. Но когда она заканчивает мыть соковыжималку и поворачивается к детям, Лео успевает выйти.

Дом Рахия в точности похож на сотни таких же в этой части Восточного Оксфорда. Покрытый штукатуркой с камнями одноквартирный дом, построенный в 30-х, с эркером, проходящим через первый и второй этажи. Сбоку располагаются ворота в гараж, с которых облупилась почти вся краска, за исключением той, из баллончика, которой на железе написано ругательство. Писал кто-то явно имеющий проблемы с написанием слова «педофил». Одно из окон на первом этаже закрыто досками, а в палисаднике расположились шесть мусорных контейнеров на колесах – крышки двух открыты, и из них на бетон вываливается мусор и гниющая еда.

Часть полицейских заблокировала заднюю аллею, а человек десять сейчас стоят рядом со мной перед входом в дом. У одного из них в руках таран. Я киваю, и он бьет им в дверь.

– Полиция! Откройте!

Внутри дома слышатся звуки – плач женщин и мужской голос, который кричит что-то на языке, совсем непохожем на английский. Раздается плач ребенка.

– Повторяю, полиция! Немедленно откройте, или мы выломаем дверь!

Проходит минута или две, затем кто-то скребется по дереву, и наконец дверь приоткрывается на пару дюймов. За ней стоит женщина с платком на голове. Ей не больше двадцати.

– Что вам надо? Почему вы не оставляете нас в покое? Мы ничего не сделали.

– Детектив-инспектор Адам Фаули из Криминального отдела Управления полиции долины Темзы. – Я делаю шаг вперед. – У нас есть ордер на обыск. Прошу вас открыть дверь. Для всех будет лучше, если мы станем вести себя как цивилизованные люди.

– Цивилизованные люди? Вы приходите сюда, колотите в дверь, пугаете мою мать и моих детей – и утверждаете, что вы цивилизованный человек?

На улице собирается толпа, состоящая в основном из молодых людей азиатской наружности. На головы некоторых из них надеты куфии[68]. Я вижу, как Куинн поудобнее перехватывает свою дубинку. Только беспорядков мне не хватало!

– Послушайте, мы можем вести себя или жестко, или цивилизованно, – отвечаю я. – Впустите нас, и даю вам слово, что мы постараемся закончить все как можно скорее и нанести при этом как можно меньше вреда. Но можете не сомневаться – если мне придется взломать дверь, я это сделаю, и тогда ваше имя появится в газетах, и все те оскорбления, которым вы подвергались в прошлом году, начнутся по новой. Так что решать вам, и побыстрее.

Женщина ослабляет хватку. Я гипнотизирую ее глазами, и она в конце концов утвердительно кивает. Сердце колотится так, что мне трудно дышать. Я жестом приказываю патрульным отступить на тротуар, а потом обращаюсь к Бренде, офицеру по связям с общественностью:

– Прошу вас проследить, чтобы детей и женщин не пугали без причины. Куинн, вы и Гислингхэм – за мной.

Даже в такую погоду в доме пахнет сыростью. Со стен свешиваются клочья выцветших обоев, и здесь же, в камине, стоит древняя газовая горелка, на которой, кажется, крупными буквами написано: «Смертельно опасно». Даже если б мы четверо вышли из комнаты, она все равно оказалась бы забита народом. Здесь находятся две пожилые женщины в черном, которые сидят на провалившейся софе и раскачиваются вперед-назад, и три молодые матери, обнимающие своих детей за плечи. Дети смотрят на нас громадными печальными глазами. Я улыбаюсь одной из девочек, и она улыбается мне в ответ, а потом утыкается лицом в никаб[69] матери. Мужчин в комнате нет.

Я слышу, как у меня за спиной Гарет приказывает Крису обыскать задние комнаты и кухню, а сам бросается наверх, перепрыгивая через две ступени за раз.

– Босс? – кричит он мне. – Сюда!

Меня самого должен был насторожить запах табачного дыма, и где-то на подсознательном уровне так и получается. Я добираюсь до лестничной площадки и заворачиваю за угол. Передо мной две двухъярусные кровати, впихнутые в комнату, которая мала и для одной. На одной из нижних сидит, скрестив ноги, Азим Рахия. Я сразу же узнаю его, потому что видел его брата, но в этом юнце нет огрубелости старшего, что на мгновение дает мне надежду, что он еще не пошел по той же дорожке. Однако потом я вижу лицо второго человека в этой комнате. Он сидит на верхней кровати, курит и болтает ногами, совсем как маленький ребенок.

– День добрый, фиоцеры, – говорит этот тип слегка заплетающимся языком. Рядом с ним лежит упаковка «Стронгбоу»[70]. В жизни он не такой привлекательный, как на пленке. На расстоянии его волосы казались намного светлее. Щеки и подбородок покрывают следы от юношеского акне. И манеры выдают его с головой – эти блуждающие прищуренные глаза, это самодовольство. Мотня его джинсов болтается где-то у колен, а в ухе у него серьга, которая проделывает в мочке дыру размером в палец. От вида этих колец мне всегда становится нехорошо.

Он затягивается и выпускает дым мне в лицо.