Самый близкий враг полностью

– Тогда я сказал бы, что, даже если Шэрон не имеет никакого отношения к смерти Джессики, вполне возможно, что какая-то ее часть – осознанно или нет – хотела, чтобы это произошло. Проще говоря, хотела посчитаться. Когда родилась ее сестра, Шэрон было двенадцать, и, судя по возрасту ее родителей, беременность для всех оказалась сюрпризом. Трудно сказать, когда начал смешиваться коктейль из деструктивных элементов, который мог внезапно вспыхнуть. Шэрон только что вступила в пубертатный период – и вот неожиданно она сталкивается с реальностью половой жизни своих родителей. И та ей кажется беспардонной – так, кажется, выражаются нынешние молодые люди? Добавь сюда то, что она совершенно неожиданно лишается своего статуса «единственного ребенка в семье», после того как двенадцать лет пребывала в уверенности, что именно так устроен этот мир. «Когда они сказали, что он их единственный сын, он подумал, что это так».

– Он? – Я полностью теряю нить разговора.

– Прости, это песенка из семидесятых[67], – криво улыбается Брайан. – Она попалась мне в викторине на прошлой неделе. Ну ты помнишь… О мальчике, которому приходится смириться с тем, что у него внезапно появляется сестренка. Это всегда непросто, каким бы уравновешенным ни был ребенок и какими бы тонкими и мудрыми ни были родители. Но только в случае с Шэрон все выглядит так, будто вся родительская любовь была перенесена на нового младенца, а сама Шэрон внезапно обнаружила, что оказалась на совсем не привлекательном втором месте. – Консультант трясет головой, а потом очками указывает на экран. – Полагаю, что они так и не смогли простить Шэрон, что она выжила. Могли даже открыто заявить ей, что она во всем виновата. А если и нет – если это действительно был несчастный случай, – то более дерьмовую ситуацию трудно себе представить.

– Это что, научный термин?

– Он помогает, когда имеешь дело с невежами.

Вижу, как Анна прячет улыбку.

– Ладно, – говорю я. – А теперь давай перескочим через двадцать пять лет. Что же, всё по новой?

– Скорее всего, если судить по тому, что я наблюдал при допросе Шэрон. Это опять-таки не так много, но достаточно, чтобы понять, что она женщина, не уверенная в себе, но в то же время тщеславная и почти наверняка невероятно ревнивая во всем, что касается ее мужа-гуляки. И, принимая во внимание все это, мы можем сказать, что Дейзи для нее вновь превратилась в Джессику. Но только в гораздо худшем варианте. Потому что теперь Шэрон борется не за внимание своих родителей, а за внимание своего супруга, человека, у которого она должна быть на первом месте. Или так, по крайней мере, она это видит. Все осложняется еще и тем, что более молодая разлучница – результат ее собственной вины. Шэрон произвела этого ребенка на свет, наверное, как всякая мать, шла на массу жертв – и вот что она теперь за все это получает. Вся та обида, которую она чувствовала по отношению к Джессике, теперь переходит в полном объеме на Дейзи, только во много раз усиленная. А то, что ей пришлось подавить и глубоко запрятать свои чувства после смерти Джессики, превращает нынешнюю ситуацию в полный кошмар.

– Значит, ты думаешь, что она способна убить собственную дочь?

– Теоретически. – Брайан кивает. – Если получит достаточно сильный толчок. Если, например, застанет Дейзи и своего мужа в ситуации, которая будет хотя бы отдаленно напоминать о сексе, – тогда на ее глаза опустится красная пелена, и я не думаю, чтобы она в этом случае стала винить мужа. У нее перед глазами будет только соперница.

Консультант откидывается в кресле.

– А еще следует помнить, что если Шэрон имела хоть какое-то отношение к смерти своей сестры – даже если просто не смогла помочь ей, – то она уже давным-давно придумала для себя историю, которая позволяет переложить вину на всех остальных. На родителей, на прохожих, даже на саму Джессику. Ну а если она действительно что-то сделала с Дейзи, то сейчас придумывается такая же история. Во всем будет виноват ее муж или даже сама дочь. Как в учебнике – «отрицание виновности, глубоко укоренившееся в сознании». Ты не сможешь заставить ее признаться, что она имеет к этому какое-то отношение, не разрушив полностью ту психологическую оборону, которую Шэрон возводила многие годы. И не пытайся убедить себя, что это будет легко. Готов поспорить, что эта женщина никогда не просит прощения, даже по совершенно пустяковым случаям.

– Эта женщина, Полин Побер, – поворачиваюсь я к Анне. – Мы можем ее разыскать?

– Можно попробовать. Имя необычное, а Уокингем – городишко небольшой.

– Что насчет родителей – они еще живы?

– Я проверила. Джеральд Уили умер в две тысячи четырнадцатом году от сердечного приступа. Сэди – в доме для престарелых в Каршалтоне; похоже, что у нее последняя степень Альцгеймера. Так что, полагаю, Шэрон – единственная из живущих…

– Это многое объясняет.

– Всю эту историю? – Девушка поворачивается ко мне.

– И не только. Фотографию тоже.