Чёрная полусфера приближалась, и я с ужасом ощущал, как мои слабеющие, подгибающиеся, дрожащие ноги погружаются в светло-зелёную твердь подиума под напором исходящей от матового купола чудовищной, подобной тяге Матери-Земли, необоримой силы. Меня обдало ледяное дыхание вакуума, и я в панике уцепился за проскользнувшую перед мысленным взором спасительную соломинку. Это было глупо, наивно, нелепо, но мне вдруг примерещилось, что если я не побоюсь выказать Сверх-Д своё презрение и совершу хотя бы самый незначительный смелый поступок, то вырвусь из клещей страдательного залога, а его чудовищный Бийонд и все «напечённые» горе-конструкторами исстрадавшиеся как калеки и противные естеству свободного человека ублюдочные искусственные вселенные рухнут будто карточные домики, будто скользкие костяшки домино, и обратятся в пыль, в труху, в ничто.
И тогда в страшной кручине, в слезах и отчаянии, уже накрываемый матово-чёрной капсулой так, как маленький, неказистый и захватанный нечистыми руками поролоновый шарик накрывается непрозрачной скорлупкой грецкого ореха, которой оперирует хитрый, наглый и уверенный в себе напёрсточник, как и шарик, не ведающий своего ближайшего будущего и с равной вероятностью могущий в следующее мгновение очутиться и тут, и там, и везде, я наконец поднял буйную голову и, собрав последние силы, плюнул Сверхдетерминатору в его самодовольно ухмыляющееся холёное лицо.
Эдуард Лаврентьев гнал кроваво-красный «олдсмобил катлас суприм» по раскалённому асфальту пустыного шоссе. Истекала вторая неделя июня, было жарко и влажно, и ещё утром Лаврентьев нажатием кнопки убрал виниловую крышу кабриолета.
Рядом с вальяжным, полноватым и солидным Лоренсом притулился светловолосый мальчик лет семи, в котором даже при всём желании было трудно признать его сына. В отличие от Эдуарда мальчик был одет по-летнему: короткие штанишки на лямках, лёгкая клетчатая рубашка-полурукавка и неизменные дырчатые сандалики в ансамбле с белыми носочками.
В центре старинного городка находилась пешеходная зона, и Эдуард несколько минут колесил по узким тенистым улочкам, пока не объехал центр и не выбрался на нужную. План города лежал у него в бардачке, а также был заложен в бортовой компьютер, но перед отъездом Эдуард досконально изучил карту и мог добраться до цели с закрытыми глазами. Мальчик узнал знакомые места и непрерывно ёрзал на сиденье, крутя головой во все стороны, что лучше всякого компьютера подтверждало правильность выбранного Лаврентьевым маршрута.
Постепенно понижаясь, улица вывела их к белому горбатому мостику через загнивающую, подёрнутую ряской и украшенную пятнами мазута небольшую извилистую речушку. Мальчик приветствовал речку восторженными криками. Вокруг неё теснились огромные мрачные корпуса какой-то фабрики, выполненные в нарочито старинном английском стиле из тёмно-красного кирпича, и похожая на знаменитый Биг-Бен башня с часами. Лаврентьеву пришёлся по душе необычный архитектурный выверт. Он и не подозревал, что комплекс зданий прядильно-ткацкого комбината проектировал выписанный владельцем мануфактуры британский архитектор — это было в конце девятнадцатого века.
За мостом улица круто задиралась вверх, но для мощного «олдса» подъём был сущим пустяком. Фабрика заполняла близлежащие переулки адским шумом. Шум немного стих, когда, взлетев на горку, Лоренс проехал через арку, пробитую в нижней части нелепо стоявшего поперёк дороги большого трёхэтажного дома, напоминавшего старинный крепостной бастион. Затем улица вновь резко пошла под уклон, а асфальт сменился булыжником. Поэтому, завидев счётчики, Эдуард без долгих колебаний въехал на стоянку и запарковал «абордажную саблю».
Он не спеша вылез из машины, с наслаждением разминая затекшие ноги, а мальчик не открывая дверцы перемахнул через борт и не дожидаясь Лаврентьева побежал под гору. Эдуард медленно обошёл «олдсмобил» кругом и, подышав на след от сандалии мальчика на торпедо и критически покачав головой, вытянул руку вперёд и театрально произнёс в напитанное зноем пространство:
— Акриловый лак «Волшебное зеркало»! Особая стойкость! Гарантия три года!
Затем он быстро зашагал по узкому асфальтовому тротуару, не решившись испытать свои не уступающие в блеске «Волшебному зеркалу» мокассины на грубом булыжнике мостовой. Кругом было безлюдно, всё будто вымерло. Эдуард взглянул на часы: стрелка приближалась к двум часам пополудни.
Мальчик стоял у росшего на углу громадного кряжистого вяза, ожидая Лоренса. Эдуард взял его за руку, и они повернули налево — на тихую улочку, куда сквозь сплошной зелёный свод, образованный столетними тополями, вязами и липами, с трудом пробивались отдельные солнечные зайчики. Булыжная мостовая здесь выглядела ещё более старинной и ухоженной, чем у автомобильной парковки. Тускло блестевшие булыжники почему-то напоминали полузакопанные в землю человеческие черепа.
