Мужчина и мальчик двинулись вдоль высокого чугунного забора уникальной старинной работы. Понять, что за ним находится, было совершенно невозможно из-за буйной зелени. Справа же, как знал Лаврентьев, располагались небольшие пансионаты и санаторий для сердечников. Коттеджи и приземистые одноэтажные корпуса прятались за общим решётчатым, в цвет зелени, деревяным забором, за которым разросшиеся кусты акации, сирени, жасмина и шиповника стояли такой плотной и непроходимой стеной, что делали присутствие изгороди излишним. Эдуарду стало гораздо легче дышать в дурацком дакроне, потому что повсюду лежала тень, а воздух был напоён изумительными ароматами лета.
Вот только тополиный пух неприятно щекотал ноздри. Он летел нескончаемой белой метелью из огромного парка, начинавшегося за глухим непроезжим переулком, отходившим влево от булыжной мостовой и упиравшимся в высоченную стену из красного кирпича. Эта мощная, казавшаяся несокрушимой стена ограничивала вытянутый вдоль мостовой парк с одной из боковых сторон. С трёх других он был обнесён лишь невысоким, чуть более метра, штакетником, выкрашенным в тёмно-зелёный цвет. С асфальтовой дорожки, по которой шагали Эдуард и мальчик, можно было попасть в засаженный преимущественно тополями парк через прорезанные в штакетнике на равном расстоянии узкие, без дверей, калитки. Дорожка буквально утопала в сугробах облетавшего зачастую вместе с ветками тополиного пуха, в котором копошились желторотые воробышки, не так давно появившиеся на свет и теперь пытавшиеся научиться летать. Они подпрыгивали и неумело перепархивали с места на место, с реечки на реечку, со столбика на столбик, и, казалось, их ничего не стоит поймать. На деревянных тумбах расселись любопытные трясогузки, весело напевая короткие немудрёные песенки и потешно покачивая хвостами. Выше, на деревьях, сидели, переговаривались друг с другом и перепархивали с ветки на ветку сотни и, наверное, тысячи грачей. До сих пор Эдуарду не приходилось встречать такого количества собранных в одном месте чёрных как смоль птиц. Их вид напомнил ему такую же чёрную униформу дёртиков, и настроение его несколько упало.
Отсюда Лаврентьев смог различить, что вымощенная булыжником улица заканчивается тупиком. Сквозь обильную зелень проглядывало красно-белое старинное здание. Эдуард догадался, что это родильный дом.
Дойдя до середины окаймлявшего парк заборчика, Лаврентьев остановился перед очередной калиткой. Выпустив руку мальчика из ладони, он легонько подтолкнул его ко входу. Они вступили в парк и сразу увидели поджидающего их человека.
Это был невысокого роста крепыш с короткой спортивной причёской и живыми карими глазами. Его могучий конусообразный торс прикрывала голубая безрукавка с низким квадратным вырезом, из которого выпирали наружу чудовищные пласты грудных мышц, столь рельефных, что не представляло труда сосчитать каждое мышечное волокно. Эти два упругих пласта, а скорее две тектонические плиты почти срослись по вертикали, образовав нечто вроде глубокого узкого ущелья. Полурукавка была заправлена в лёгкие светло-коричневые брюки популярной модели «постирал — надевай!», не требующие глажения. Как и безрукавка, брюки едва не лопались на замечательном атлете; сквозь их тонкую материю легко читалась впечатляющая анатомия четыреглавых мышц бедра.
Эдуард невольно залюбовался на удивительного человека, бывшего всего на несколько лет моложе его, и с невольным вздохом покосился на распирающий дакрон уютный животик.
После обмена приветствиями и краткого очного знакомства Эдуард отправил мальчика побегать по парку. Тот послушно отбежал подальше от скучных взрослых дядей и занялся известными одним лишь ребятишкам играми. Для начала мальчик стал пересчитывать валявшиеся там и сям трупики грачей, чётко выделявшиеся на покрывающем землю белом тополином пуху.
Эдуард же начал вводить Николая Емелина в курс дела, хотя тот в общих чертах всё уже знал. Емелин слушал вполуха, бросая удивлённые взгляды на играющего в отдалении мальчика, казалось, совершенно забывшего об их присутствии. Наконец Эдуард поставил точку в рассказе, и Николай оживился.
— До сих пор не могу в это поверить, — широко улыбнулся он, показывая беупречные зубы. — Неужели он ничего не вспомнил о том, что с ним приключилось?
Эдди шумно вздохнул.
— Это в принципе невозможно, — пояснил он терпеливо.
— И как думаете развязывать узел? — спросил Николай уже без улыбки.
— Ума не приложу, — чистосердечно признался Лаврентьев. — Но чую нутром, ёлочки точёные, какой-то выход должен быть… Может, мы зря приехали?
— Нет, всё правильно, — успокоил его Николой. — У него тут никого из близких не осталось, а знакомые и старые приятели разъехались кто куда. Пусть хоть пару недель поживёт у меня, а там посмотрим. Школы летом закрыты, а здесь для него обстановка привычная… — Он вдруг понизил голос: — Вы говорили, он воспринимает действительность так, будто уехал отсюда только вчера?
