Картина была завернута в одно из платьев матери. Он стянул ткань с угла, и головка подсолнуха замерцала в полумраке.
– Я ее передам тебе вниз, – сказал он. – Вот, держи.
И отец потянулся вверх и принял у него картину.
– Не забудь ящик, – сказал он.
– Какой ящик?
– Ты увидишь, он сразу у люка, слева.
Эллис повернулся и увидел ящик. Картонный, среднего размера. На боку написано: «Майкл».
Кэрол притормозила у дома. Она помогла Эллису внести внутрь картину и ящик. Эллис включил свет в задней комнате и спросил, не хочет ли Кэрол кофе или чего-нибудь покрепче.
– Нет, я поеду. – И она повернулась, чтобы уйти.
– Кэрол?
– Что, миленький?
– Ящик, вещи Майкла. Почему они были у вас?
Она помолчала.
– Ты пришел к нам после того, как очистил его квартиру. Ты не помнишь?
– Нет.
– Ты вернулся из Лондона и несколько недель жил у нас. В основном спал. Так что мы все это оставили у себя.
– Ясно.
– Нам было нелегко, Эллис. Нелегкие времена. Твой папа решил, что лучше всего сохранить статус-кво. Как же он это назвал? Ящик Пандоры, вот как. Отец беспокоился, что тебя что-нибудь снова столкнет с катушек. Так что мы больше никогда не говорили об этих вещах. Просто хранили. Мы неправильно сделали?
– Нет, конечно нет…
– Если что-то не так, прости нас…
– Нет-нет, все правильно.
– Но теперь нам больше не надо беспокоиться, верно?
– Нет, больше не надо.
Кэрол застегнула пальто и сказала:
– Очень странно, что завтра уже не нужно звонить тебе, проверять, что ты в порядке. Я не буду знать, куда себя приткнуть.
Эллис проводил ее по коридору до двери.
– Навещай нас, – сказала она. – Не пропадай.
– Буду.
Он склонился и поцеловал ее.
Дверь за ней закрылась. Стало тихо. В воздухе повис запах ее духов и потерянные, неправильно понятые годы.
Он развернул картину и прислонил к стене. Картина была крупнее, чем ему помнилось. Хорошая копия, она заслуживала большего, чем стать призом в дурацкой новогодней лотерее. Единственная подпись – «Винсент», синей краской. Впрочем, на обороте нашлось имя художника-копииста: Джон Чедвик. Но кто такой этот Джон Чедвик, никто никогда не узнает.
Пятнадцать подсолнухов – одни в цвету, другие уже подвяли. Цвет – желтый на желтом, местами темнеющий до охры. Желтая керамическая ваза с пояском дополнительного цвета, голубого.
Эту картину писал самый одинокий человек на Земле. Но писал он ее в приливе оптимизма, благодарности и надежды. Празднуя непреходящую мощь желтого цвета.
Девять лет назад, в 1987 году, оригинал этой картины продали почти за 25 миллионов фунтов на аукционе Кристи. «Я же говорила», – сказала бы мама.
Сад обретал форму под взглядом апреля. Освобожденные от сорняков клумбы вдоль забора и стен дома превратились в идеальные прямоугольники вскопанной бурой земли. Ветхую заднюю стену дома теперь поддерживали вьющиеся розы и плющ, а рододендроны просто делали свое дело, яростно пылая красным и розовым. Эллис наткнулся на семейство первоцветов, притулившихся под каким-то неприметным кустом, и пересадил их поближе к скамейке, где обычно сидел. Он полюбил первоцветы.
Он сделал перерыв на обед и поел в саду. Тарелка ветчины, которую не надо резать – достаточно подцепить вилкой и отправить в рот. Он вспомнил, что когда-то не любил сидеть в этом саду. Словно бы тайно карал его за то, что здесь они в последний раз были втроем. Эллис решил сегодня больше об этом не думать и начал чистить вареное яйцо. На подлокотник скамьи спорхнул дрозд, составить ему компанию. Этот дрозд перепархивал за Эллисом по саду все утро, наводя его на мысль, что можно бы завести какую-нибудь зверушку.
К концу дня он принял душ и решил прогуляться до Южного парка. Свежескошенная трава сладко пахла, слева по курсу сверкали высокие шпили. Солнце уже пошло на закат, но было еще тепло, и Эллис подумал, что такой свет прекрасен. Он остановился на том месте, куда они всегда приходили втроем полюбоваться ноябрьскими фейерверками. Они передавали друг другу фляжку с виски, а над головой играли огоньки, мерцая и падая дождем на их замерзшие восторженные лица. А потом они шли по росистой траве, и Майкл жаловался на промокшую обувь, и они приходили в «Медведь», пахнущие костром и землей. Дыхание вырывалось изо рта облачком, а они пытались идти в ногу. Левой, правой, левой, правой. Элл, ты сбиваешь нам темп!
Куда бы он ни пошел, он знал – они втроем бывали там и раньше.
Он остановился. До него дошло, что он случайно застал врасплох влюбленную пару. Впереди, прислонившись к дереву, стоял юноша, а из кроны протянулись две руки, обнимая его за шею. Эллис не хотел мешать парочке и решил пройти мимо, но не смотреть. Он ускорил шаг.
И все же повернул голову – инстинктивно. Потому что силуэт человека на фоне дерева был очень знаком. И что-то дернуло его произнести:
– Билли?
Билли замер. На лице отразился стыд разоблаченного. Он тихо произнес:
– Привет, Эллис.
Эллис не хотел такого для Билли. Для Билли в его девятнадцать лет. Он улыбнулся, подошел поближе и сказал:
– Так это, значит, мемориал мучеников?
– Да. – Билли понурил голову.
И Эллис повернулся ко второму юноше и протянул руку:
