Я взял папу под руку. И повел его. Он не удивился, не вырывался. Значит, я был ему нужен! Или просто ему было тогда все равно.
— Она мне рассказывала о нем. Матери почти всегда делают это. Чтоб я полюбил их детей и старался…
Папа говорил о Егорове так, будто тот был приблизительно в моем возрасте, а мать его была в возрасте моей мамы.
— Больше всего на свете матери боятся пережить детей своих, — сказал папа. — Они верят, что мы, врачи, этого не допустим. А тут, видишь, как получилось…
Я шел и думал: «Почему маленький сгусточек крови оказывается сильней всех на свете?»
В газетах я всегда читаю заметки, над которыми нет заголовка, а только — имя, отчество и фамилия в черной рамке. Я читаю о том, где человек родился, где учился, что сделал хорошего… Последняя строчка бывает примерно такой: «Он навсегда останется в наших сердцах». Я читаю и думаю: «Как интересно было б узнать заранее, что о тебе скажут… потом?»
Но еще чаще я думаю о другом: «Ну почему жизнь человека, который сделал так много хорошего, должна зависеть от какого-то тоненького сосудика? Почему?» Когда я делюсь этими мыслями с папой, он отвечает:
— Мы вот и стараемся, чтоб не зависела!
Папа очень старается. Это я знаю.
Сейчас я думал о маленьком сгусточке крови, из-за которого все случилось.
— Папа, скажи, пожалуйста… ты мог это предвидеть?
— Врач должен предвидеть все, — сердито ответил он.
И все-таки я снова задал вопрос:
— А сделать так, чтобы этого не случилось… ты мог?
— Я был обязан!
Я понял вдруг, что папа злится не на меня, а на себя самого. Этого я не мог допустить!
— Ты был обязан? Или ты мог? Скажи мне, пожалуйста…
— Ты никогда не станешь врачом, — сказал папа.
— Почему?
— Потому что все время думаешь обо мне. То есть, и о себе! Вместо того, чтобы… Да ладно! — Папа махнул рукой.
— Должен же о тебе кто-то думать, раз ты сам о себе никогда не подумаешь, — повторил я фразу, которую не раз слышал от мамы.
Мы вошли во двор. И тут выяснилось, что папа не знает номера квартиры. Он помнил только про кинотеатр, а про номер забыл.
Полный седой мужчина поливал кусты и траву. По тому, как он держал в руках шланг, я сразу понял, что он не дворник, а поливает двор по собственному желанию. Мужчина заметил, что мы оглядываемся по сторонам.
— Вам кого?
— Где тут квартира Егорова? — спросил папа.
— A-а, сына ведете на исправление? — почему-то обрадовался мужчина. — У нас в доме, как только парень споткнется, так его к Ивану Павловичу ведут. Имеет он к ним подход! А теперь, значит, из других домов потянулись… Он в первом подъезде живет. На втором этаже… Квартиру не помню! Но сейчас он в больнице. — Мужчина вздохнул. Вода из шланга лилась на один и тот же куст. — Без него вон ребята стол поломали… Стойку делали. Акробаты! Мы до его возвращения чинить не будем. Пусть они ему в глаза поглядят! При нем бы не поломали. Ни за что! Уважа-ают… О цветах и кустах они, будь здоров, как заботятся. А почему? Иван Павлович посадил. И яблоня эта — его. Он в первом подъезде живет… А в какой квартире-то? — обратился он к женщине, которая тащила мимо нас сумки.
— Вы про кого?
— Про Егорова.
Женщина сразу опустила сумки на землю. Грустно так опустила, тяжело.
— Он в том подъезде живет! Седьмая квартира. Скорей бы уж возвращался! У меня сын к математике неспособный. Так он Ивана Павловича полюбил, а потому уж (из-за него!) — математику. Четверки стал приносить. Я отсюда никуда не уеду. Пока сын не вырастет! Давайте я вас провожу. Мать его дома, наверно…
Мне было страшно, что папа скажет: «Ивана Павловича уже нет…» Но папа молчал. Наверно, он хотел хоть немного продлить жизнь Егорова для этих людей.
Мы пошли за соседкой. Я тащил одну ее сумку, а папа другую. Она все рассказывала:
— Тут из школы приятели приходили к сыну. Очень без Ивана Павловича соскучились. Я ведь тоже в школе училась. Помню… Когда у нас урок отменяли, мы от радости не знали, куда деваться! А эти тоскуют. В больницу к нему собрались идти. Я здесь, на первом этаже… А вы поднимайтесь выше. Он там живет!
Не глядя, она ткнула пальцем в кнопку звонка. Дверь ей открыла соседка — ужасно какая-то недовольная и озабоченная.
— Что же вы ключи с собой не берете? От дел отрываете…
— Тут вот люди квартиру Ивана Павловича ищут, — зачем-то сообщила женщина с сумками.
Соседка заулыбалась, словно ей было стыдно перед людьми, которые ищут его квартиру.
— Иван Павлович над нами живет. Прямо над нами!
Мы стали подниматься… Медленно, будто считали ступени или были после какой-нибудь тяжелой болезни.
«Живет… Живет… Живет!.. — стучало у меня в ушах. — Живет…»
Мне кажется, человека можно считать взрослым тогда, когда его вместо утренников начинают приглашать на вечера.
Однажды папа пригласил меня на праздничный вечер в больницу. То есть, к себе на работу… Я согласился — и сразу почувствовал себя как-то уверенней и взрослее.
