Чтобы осмыслить такое, нужно, пожалуй, больше десяти минут. Или часа. Или вечности. Поэтому я тупо щелкаю ножницами, разрезая бумагу на длинные полосы. Складываю, вырезаю лепестки… Каша так же молча скручивает их в цветы и бросает в огромную картонную коробку между нами. Тихо шуршит бумага, едва слышно щелкают ножницы, а в моей голове с грохотом сталкиваются безумные мысли-поезда.
Я сижу на коленях, и ноги через какое-то время начинают зверски болеть, словно кто-то горстями сыплет мне в джинсы муравьев. Хочется зашипеть сквозь зубы, чертыхнуться, сменить позу… Но вместо этого я щелкаю ножницами, потому что любое движение нарушит вселенское равновесие, и мне придется что-то сказать. Например, «Вот черт, я тоже в него влю…», или «Эй, отвали, этот парень мой», или…
Ох, да я даже не знаю, что в таких случаях говорят! И понятия не имею, что в таких случаях делают. Особенно учитывая, что Каша – парень и, что гораздо важнее, мой друг. Кажется, лучший друг.
– Общаться теперь будет… сложнее, – запинаясь, осторожно начинаю я.
Каша реагирует неожиданно бурно. Вскакивает на ноги и стряхивает цветные обрезки с колен.
– А может, для разнообразия подумаешь о ком-то кроме себя?
– Что?
– Что слышала! Вот поэтому она и не может с тобой поговорить.
Каша передергивает плечами, раздраженно вскидывает руки вверх и уходит, даже не попрощавшись. Я чего-то не понимаю? Ну, то есть это очевидно, что я чего-то не понимаю. Вот только чего?
– Давайте все по домам, заканчиваем! – командует Тор.
Я в замешательстве оглядываю гору лепестков, которую успела настричь. И что теперь со всем этим делать? Сердито сгребаю их в кучу вместе с обрезками и зашвыриваю в коробку с цветами. Поднимаю ее, чтобы отнести за кулисы, но чьи-то руки тут же выхватывают груз.
– Дай сюда. – Андрей отнимает коробку.
Я не могу сдержать смешок, а затем перевожу взгляд на двери, и улыбка сползает с лица, словно кто-то плеснул в него кислотой. Каша и Оксана уходят вместе, будто меня не существует. Опять.
Я стискиваю лямку рюкзака, перекинутого через плечо. Что-то внутри отчаянно вопит: «Догони! Попроси прощения!» «Но за что?» – упрямо возмущается другая часть. Я топчусь на месте, не зная, как поступить. А потом становится слишком поздно.
Хмурясь, я выползаю на улицу, а там… снег. Первый в этом году. Хлопья валят и валят с неба, словно наверху кто-то остервенело кромсает ножом подушку. Так, что перья летят.
Тихо тренькает телефон.
Я поднимаю лицо к небу, закрываю глаза и плотно запахиваю куртку на груди. Интересно, это какой-то закон вселенского равновесия? Либо парень, либо друзья… А может, каждому из нас отмерено определенное количество счастья и моего на все просто не хватает?
Я опять не могу разобраться в себе и понять, что мне делать.
А с неба падает снег.
Дома царит абсолютнейший хаос. Кажется, наши вещи совершили вооруженное восстание, и пол покрыт трупами «бойцов». Повсюду разбросаны обувные коробки, одежда, соломенные шляпы, баночки кремов, какие-то объедки, таблетки, бумажки со списками… Мама бестолково мечется по полю боя и сердито расшвыривает вещи.
– Да где же эти чертовы паспорта?!
– На столе. Под кактусом, – с порога подсказываю я.
Мама с облегчением выдергивает документы из-под керамического кактуса-копилки и кладет их на микроволновку, чтобы тут же водрузить сверху чашку с недопитым кофе.
– Может, это плохая идея? Не знаю, у меня такое чувство… такое чувство… – Она обессиленно падает на стул и тут же вскакивает на ноги. Я замечаю, что губы у нее дрожат, и беру ее руки в свои. Ух, сколько страха и паники!
– Ты просто давно не была в отпуске, поэтому вместо приятного волнения тревожишься по мелочам.
– Ты думаешь?
– Конечно, – уверенно вру я. – Давай помогу.
Когда мы заканчиваем, на часах почти полночь. Мне приходится сесть сверху на чемодан, но у мамы все равно не получается застегнуть молнию. Она со смехом падает на пол и раскидывает руки в стороны.
– Нужна помощь? – спрашивает папа, выглядывая из спальни со спящей Ксю на руках.
Я тут же подтягиваю ноги к груди и обнимаю руками, чтобы он случайно меня не коснулся. Папа садится на корточки, возится с замком, а я украдкой разглядываю его макушку. Надо же… Волосы седые появились.
Молния громко вжикает. Чемодан наконец закрыт, но папа не спешит вставать. Он ловит мой взгляд. Мы смотрим друг на друга и оба молчим.
Как много в моей жизни стало таких вот долгих взглядов…
В его глазах столько всего: мольба о прощении, признание вины, горечь, безысходность, надежда… Или мне только кажется? И даже если это так, то что с этим делать? Как и с тем, что какой-то кусочек моей души даже теперь, даже после всего, что он натворил, продолжает по нему отчаянно скучать. Ведь раньше мы так много времени проводили вместе. Мне без него одиноко, особенно сейчас…
– Ты мой герой, – радостно говорит мама, чмокнув папу в макушку. Он вздрагивает, а я вскакиваю с чемодана и, сославшись на домашку, прячусь в комнате.
