Я позволяю ему добить тарелку супа, выпить стакашку розового, похрустеть горбушкой, натертой чесноком. Дыхание моего коллеги напоминает запахи с заднего двора дешевого ресторана в знойный полдень.
Мадам Фернайбранка, сердце которой огромно, как гостиничная простыня, и чувствительно, как ноги почтальона в тесной обуви, плачет в свою тарелку.
Как будто она снова слушает «Двух сироток», «Золушку» и «Невинное дитя и мачеху». Это красиво и грустно: девочка с золотистыми волосами толкает кресло-каталку феи Квазимодо по набережной Ростбифов, что выжмет слезу из любого южанина.
— Дальше? — жму я.
— И вот девчушка стала красавицей с крепкими, как капот Лансии, ушками...
— О! Казимир! — протестует мадам Фернайбранка, возмущенная яркостью образа, а может быть, испытывая ревность (так как ее молочнотоварная ферма напоминает два пляжных пакета).
Фернайбранка торжествующе хохочет. Он сдабривает чесноком не только горбушки, но и свою речь.
— А в одно прекрасное утро мамаша Мак Херрел садится в самолет и отбывает в родные края. Кажется, ее племянник погиб в Африке, и она должна была принять дела.
Воцаряется молчание, но ненадолго.
— Грустная история, — заключает хозяйка дома.
— Отлично, Фернай, — говорю я, — вы прекрасно обрисовали положение в целом. А сейчас, если не возражаете, займемся деталями...
— А может, лучше займемся запеченными ножками «Пальмира»?
— Одно другому не помеха. Мадам, ваш рыбный суп божествен.
Она воркует:
— Вы мне льстите, месье комиссар!
Довольная, она вынимает из духовки блюдо, настолько ароматное, что мои слюнные железы кричат «браво».
— Итак, какие детали вас интересуют? — возвращается Фернайбранка к нашим баранам.
— Старуха с кем-нибудь общалась в Ницце?
— Только со своим врачом...
— У вас есть имя и адрес этого врача?
Он достает свой бумажник и вытаскивает из него обрывок салфетки, испещренный пометками.
— Доктор Скребифиг, улица Жир дю Брюх.
— Ясно, но у Синтии, наоборот, должны были здесь быть знакомые. Она наверняка ходила на занятия, у нее были друзья, она общалась с продавцами?
— Я бы не сказал. Она приехала сюда, когда ей было четырнадцать лет. Старуха вместо того, чтобы определить ее в лицей, записала на заочное обучение, дабы она прошла курс на английском. Что касается развлечений Синтии, то она была служанкой, санитаркой и сама продолжала учебу. Если она кого-то и посещала, то лишь продавцов своего квартала.
Вот и все, что мне может сообщить Фернайбранка. Это немало. Теперь для меня многое проясняется.
— Скажите, Казимир, дом до сих пор принадлежит Мак Херрелам?
— Да, до сих пор.
— Они его кому-нибудь сдали?
— Нет, он закрыт.
— Для такой скряги это странно, она ведь теряет солидный доход?
Запеченные ножки — это что-то потрясающее. Вот что поможет мне забыть как дурной сон отварную баранину Оужалинса! Мы завершаем ужин за приятным разговором. Казимир рассказывает мне последний марсельский анекдот. Я его знаю уже лет двадцать, но не отказываю Казимиру в удовольствии посмеяться вместе с ним. Чтобы не остаться в долгу, я рассказываю анекдот о педике, который пришел на прием к педиатру. Мой коллега его не понимает, но из уважения давится от смеха. Мы осушили три пузыря розового и находимся в состоянии легкой эйфории, когда я неожиданно заявляю:
— Ну, хватит! Теперь — за дело!
Фернайбранка хлопает себя по ляжкам.
— Какой же вы забавный. Такие шутники водятся только в Париже!
Но я встаю из-за стола с серьезным видом, и он перестает смеяться.
— Куда вы собрались?
— К Мак Херрелам, мой добрый друг.
— Но я ведь вам говорил, что там уже два года никто не живет!
— Вот именно: путь свободен.
— Как вы собираетесь попасть в дом?
— Думаю, что через дверь, если замок не окажется слишком настырным.
Пауза.
— Не хотите ли вы прогуляться со мной?
— Но... Но...
Он смотрит на свою жену, на пустую бутылку и, наконец, на мое симпатичное лицо с задорной улыбкой. Он ошалел от моих методов.
— В такое время! — вздыхает он.
— На юге я предпочитаю работать в прохладные вечерние часы. Пойдемте со мной, коллега, и не дрейфьте. Я все беру на себя.
Это огромный домина, крашенный охрой. Но красили его очень давно, и фасад напоминает облитую мочой стенку сортира. Балконы покрыты ржавчиной, сад зарос. Лишь благодаря двум пальмам дому удается сохранить вид летней резиденции.
Фернай под моим нажимом соизволил зайти в комиссариат за отмычкой. С ее помощью мы легко открываем решетку.
Ночь чарует воображение. Сад наполнен многоголосьем сверчков. С открытой террасы ночного бара слышны рулады меди и глухие всхлипывания контрабаса.
— Послушайте, Сан-Антонио, — шепчет Фернай, которому становится не по себе, пока мы идем по аллее к двери, то, что мы сейчас делаем, — незаконно.
— А стоит ли служить закону, если время от времени не иметь возможности обходить его? — возражаю я.
Пока он размышляет над этим, мы поднимаемся на крыльцо. Несколько попыток, и дверь открывается. В ноздри бьет тяжелый; затхлый запах заброшенного жилья.
— Попробуем найти счетчик, — говорю я.
— Вы что, хотите зажечь свет?! — бьет тревогу Фернайбранка.
