Я прямо взвилась от этих слов.
— Разве это враньё?
— А что же это такое?
Я ничего не ответила, а повернулась к Кире спиной и убежала.
До самого отбоя я старалась не глядеть в сторону Киры, решила больше с ней не дружить и думала, какая же она… Тут я не могла подобрать подходящего слова и начала вспоминать, когда сама Кира кому-нибудь говорила неправду. Вспомнила два случая, но от этого мне легче не стало. И это потому, что про себя я вспомнила гораздо больше. Меня даже затошнило от этого открытия. Ведь до сегодняшнего дня, я считала себя очень правдивой. Я никогда ни на кого свою вину не сваливала. Если я опрокидывала горшок с цветами в школе, то сразу же признавалась, даже если этого никто не видел. И дома тоже сразу сообщала: я — разорвала, я — разбила, я — забыла сделать, я — первая подралась с мальчишками. Хотя приятного в этом было мало.
А с библиотекой и Любой… Ну, мне казалось, что это нормальная самозащита от взрослых, которые мало что понимают в жизни детей. Как я могла не взять с собой на пляж книгу, если остановилась на самом интересном месте?!! И, если бы я призналась, что была в 5 корпусе, с меня бы взяли честное слово туда не ходить без разрешения. А честное слово я никогда бы не нарушила. И потом, мне казалось, что врут из-за трусости или выгоды. Но я ни на кого вину не перекладывала. А выгода…
Поразмыслив подольше, я пришла к выводу, что выгода у меня была. Николай Герасимович, хоть и засомневался в моём объяснении, но позволил взять следующую книгу. И с Любой мы продолжали видеться. А так, попробуй с ней встретиться в положенное время и по разрешению, если у неё с утра до вечера лечебные процедуры.
Значит враньё бывает разных видов. И Кира права. Я … вру и получаю от этого выгоду. И радость от того, что меня выбрали председателем Совета отряда увяла едва появившись на свет.
На каждой линейке так или иначе нам не давали забыть, что мы опозорили весь лагерь своим побегом на море. Мне, как председателю Совета отряда, приходилось выслушивать это, стоя в одиночестве перед строем. Надо сказать, что мне от этого было не столько стыдно, сколько просто неприятно. Стыд за своё отношение к Марии Николаевне стал во мне постепенно размываться. И вперёд стало пробиваться задиристое такое чувство, мол «слабо вам всем было сделать так, как мы, вот вы и злитесь! Вы нас и ругаете! А сами, может быть, просто завидуете нашему приключению!»
В воскресенье обычно бывала самая праздничная линейка. И почему-то каждый отряд хотел построиться на ней первым. И первых всегда отмечали.
Вот я и предложила девочкам заставить Совет дружины нас похвалить. Все согласились, и утром мы собрались быстрее, чем моряки по сигналу боевой тревоги. Построились в колонну, и я крикнула: «Девчонки, бегом!» И мы помчались так, что пионервожатая Маша, которая на нас продолжала дуться и ничего о нашем плане не знала, вначале даже отстала.
Мы быстро заняли своё место на площадке и замерли, как на военном параде. Никто ни с кем не шушукался, все застыли по стойке смирно. Ну, и я конечно, стояла впереди, вытянув шею, как гусыня. Вообще-то в тот момент мне казалось, что я выгляжу очень красиво, как настоящий красный командир.
А дальше… Я сдала рапорт, отсалютовала и возвращалась на место, в ожидании заслуженной похвалы. И вдруг, к моему ужасу, стройная отрядная фаланга превратилась в суетливый мушиный рой. При этом все девочки были обращены спиной к флагштоку! Передо мной расступились, и я увидела, что в последнем ряду на асфальте, припорошенном песком, лежала бледная Галя Ивлева с закрытыми глазами. И такая же бледная Маша шлёпала её по щекам.
Вот и пришло время рассказать о Гале.
Её не было с нами в поезде. Она появилась в отряде через неделю, сказала, что приехала с дедушкой на машине. Из Киева. Она была невысокой и не то, чтобы полной, а… В общем, у всех торчали локти, колени, лопатки, а у неё всё было как-то спрятано. Как у тряпичной куклы. Но всех поразил уродливый шрам, идущий от маленького бесформенного носа и рассекающий верхнюю губу. В пятом корпусе была девочка Ляля с заячьей губой. Но её шрам был гораздо меньше и аккуратней. Маша сказала нам потихоньку, что у Гали была «волчья пасть», но её «зашили». И ещё у неё сложный порок сердца. Некоторые девочки пытались узнать о её болезнях подробней, но это им не удалось. Мне Галин шрам долго не давал возможности прямо смотреть ей в лицо. А когда я это сделала, то заметила, что у неё очень красивые глаза. Большие и чуть выпуклые. Они часто меняли цвет с голубого до зеленоватого, как морская вода на мелководье.
Целые дни Галя проводила на лечебных процедурах, и мы видели её только утром и за несколько часов до отбоя. Она всегда сидела возле воспитательницы и что-то читала.
