— Вы когда‑нибудь пытались к себе придираться по детски? Например «а что такое Интернет, а зачем Интернет» — дав ответ, что это идейность, цель, трампарампампам (продолжите), «а что такое идейность, а зачем идейность», на n+1 где n стремится к бесконечности, Вас вдруг начнут обуревать смутные сомнения, что что‑то в свято‑подобном недорационализме и псевдо‑разумности неправильно — ибо парадоксально бесконечная неопределённость. А дзен же даст ответ простой, спросите у него «что такое Интернет, зачем Интернет»‑ и вот уже ответ втихую: «а ничто, и не зачем». Продолжать спрашивать что такое ничто и зачем оно — уже не имеет смысла — вся бесконечность завернулась в точку, потому что ничто не зачем и ничто — ничто. Поэтому не знаю, что Вы там обо мне мните, но я простое ничто, которое не зачем. А то, что я «пытаюсь» активность устраивать. Так, может быть, мне это нравится? Ведь пытаюсь же, а если звёзды зажигают, значит это кому‑нибудь нужно. Я и дальше «пытаться» буду, мне не жалко. Я — всего лишь счастье для всех в мире, и чтобы никто не ушёл обиженным. — Говорил моряк, тыкая почти пустой кружкой в грудь седого.
— А вы всё‑таки философ, сэр боцман. — Вполне серьёзно заметил мужчина, которого назвали графом.
«Хм!.. — Хмыкнул себе под нос я. — Это звание? Должность? Или прозвище?».
— Вы, случайно, не реинкарнированная мать Тереза?! — Слегка наклонив голову, поинтересовался граф.
— Ну, вот опять меня не поняли. — Вздохнул седой. — То, что я порою говорю, несколько эмоционально, совсем не означает, что я имел в виду дословно. Исторический, или не исторический, хорошо ли, плохо ли — это другой вопрос. Естественно, заранее ничего не известно. Можно лишь прогнозировать — и то научного подхода недостаёт. А почему здесь наука не порылась? Тоже понятно почему: мотивации нет. «Исследовать будущее» на сей предмет, это ж не глобальное потепление, а, наоборот, «самое дорогое». А что касательно «хочется верить» — так я‑то как раз философски к этому отношусь. «Поживём — увидим» действительно не скажешь, а вот «жаль только жить в эту пору прекрасную» не доведётся.
— Простите, вмешалась в разговор графиня Светленова. — Вы помните историю с сеновалом? Как прикольно мы с Вами общались? Особенно, когда перерывы случались. А я Вам напомню. Когда один из нас двоих (неважно, кто именно, Вы или я) прерывался на долго ли, коротко ли, другой начинал, типа, шило в некоторых частях тела чувствовать. И назад на базар затаскивать. И это был чисто виртуальный роман с признаниями и разоблачениями. Последний раз, например, когда я на пару месяцев занялась летней сессией, Вы попытались сделать со мной в личке в стиле аля эпистолярный жанр. А перед тем — Вы при невыясненных обстоятельствах на дно ушли… ну и я при всеобщем скоплении народа во всех стилях бесконечными строфами обратно зазывала, и всё‑таки, в конце концов, вытащила вас на свет божий. А ещё раньше, стоило мне отвернуться на пару дней, как тут же лорд Камингстоун принимался верещать: «Свеееетлаааада! Выньте меня… из‑под двух юных гречанок! Не могуууу больше!!!»…
«Блин! — Мысленно воскликнул я. — Это же она! Как я сразу не узнал?! Девушка, ведущая поразительного радио!!!».
— Ну и совсем уж давно — чуть не год назад, — продолжала графиня. — Случился с Вами подозрительный «духовный кризис». С длительным отсутствием. Так что я в ваш адрес чуть не цитировала сильно повлиявшего на меня в своё время Ф. О. Бриля.
«Что за имя такое: Светлада? Надо будет в справочниках посмотреть», — Подумал я. Подошла Засиль, сменила блюда и всё так же молча удалилась.
— Замечательно! — Сказал моряк, — Респект!
— А напрягаться зачем? Это паразитное напряжение. От него один остеохондроз развивается. — Заценила графиня Светленова, старательно что‑то записывая в грязно‑бурого цвета тетрадку.
— Пытался ли я когда‑нибудь к себе придираться по детски? Всю жизнь ковыряюсь, до сих пор не могу сказать, где пролегла граница между детством и взрослостью. — Задумчиво сказал седой. — Вам не надо — Вы и не спрашивайте, кто неволит??? А мне всё хочется понять за оставшееся до смерти время, по возможности, разумеется.
— А зачем? А что такое понять? А сколько до смерти осталось? А что после смерти? А что такое смерть? А зачем смерть? А зачем понять именно до смерти? А зачем всё? А что такое всё? Вот если вы хоть это поймёте до смерти, не станете ли вы Буддой? или каким‑нибудь очередным миссией? — Прохрипел прокуренным голосом моряк, пытаясь вытащить из кармана брюк застрявшую там трубку.
— Из всей этой лихорадочной цепочки мне больше всего нравится вопрос «а что такое „всё“?» — Сообщила графиня Светленова, пряча записи в сумочку явно из крокодиловой кожи, покоящуюся на её коленях.
— Устойчиво наблюдаю нежелание какого‑либо самоанализа в данном направлении, а наоборот — голову в песок. Но под ногами‑то, как известно, бетон! — Сказал седой, наполняя свою рюмку.
— Я то, конечно, сам дурак и баобабов в своём глазу не вижу, так что мои замечания, боюсь, покатятся по бетону. — Немного раздражённо сообщил моряк.
