— Скажи правду, — хрипло заговорил Димка. Вновь пересохшее от жажды горло с трудом выталкивало скрипучие слова. — Ни мне, ни тем более Наташке вы не позволите вернуться домой. Можешь меня не разубеждать, это я уже понял. Но Федор… Кротов… он правда вернулся на Бауманку? Или вы его пристрелили где-нибудь, как крысу? Он ведь до обвала туннеля тоже немало видел и слышал о ваших делишках.
Особист отпустил его локоть, преспокойно достал пачку папирос, щелкнул зажигалкой. Кривая усмешка раздвинула густые усы, собрав щеки гроздьями безобразных шрамов.
— Догадливый ты наш… — Шрам выпустил в лицо пленника струю вонючего дыма, от которого защипало глаза, выжимая слезы.
Но Димка лишь зло сощурился, продолжая в упор смотреть на конвоира.
— Закуришь? Твой Кротов меня угощал, почему бы и мне не сделать ответный жест? Нет? Ну и ладно.
— Ты не ответил, — сквозь зубы напомнил Димка.
— Не волнуйся, береги нервы, — Шрам хмыкнул, довольной своей шуткой. — Даже для Панкратова это было бы слишком. Вернулся твой Федор. Каданцев как в себя пришел, сразу домой подался и его с собой забрал. У твоего старика вроде как сердечный приступ после всех волнений, вот заму и пришлось взять бразды правления в свои руки… И раз уж мы остановились, — продолжал Леденцов, — то поговорим. Знаешь… И ты ведь до сих жив не случайно.
— Что ты имеешь в виду? — уставился на него Димка.
— Ты еще ползаешь только благодаря мне, — улыбнулся Леденцов.
Теперь Шрам цедил слова негромко, почти шепотом, и все равно его голос разносился довольно далеко, грозя достичь чужих ушей.
— У Панкратова было два варианта, как поступить с девчонкой. Или уничтожить, как опасного мутанта, или отдать в лабораторию на Таганке, что для нее равносильно смерти, но куда более мучительной. Для тебя, свидетеля, как ты верно догадался, любой расклад не сулил ничего хорошего. Я предложил шефу третий вариант, с ловлей на живца. Воспользовался информацией, которую ты сообщил на допросе, и подкинул ему идею. Но, честно говоря, сам я особо не верю, что Натуралист сюда сунется, какой бы там общностью санитары ни обладали. Он, конечно, уверяет, что они своих не бросают, но лезть выручать вас на Марксистскую, в устроенную нами западню…
Шрам пожал плечами, делая очередную затяжку. Курил он с таким явным удовольствием, словно делал это последний раз в жизни.
Здесь Димка склонен был согласиться с особистом — санитары вряд ли станут их искать после всего, что произошло в Убежище. Слишком опасно. Благородная и безрассудная попытка спасти от болезни и от опытов в ганзейских лабораториях незнакомую девчонку стоила жизни почти всем членам их «семьи». Испанца, который больше всех пекся о Наташке, рисковал ради нее собой, застрелил сам Дима. Остальных прикончили люди Панкратова, которых на Убежище навел… он же. Вот цена, которую платишь за великодушие в малодушном мире.
Димка не заслужил, чтобы Натуралист возвращался за ним в это преддверие Преисподней. По сути, он заслужил возмездие — за свою глупость, косность, подозрительность… За то, что по его вине погибли чужие, добрые люди.
Нет, Олег не придет.
— Тогда зачем… — Димка хрипло кашлянул, собственный голос ему казался незнакомым.
— Чтобы потянуть время. — Снова удушливая струя в лицо. — Не обольщайся, я не лично для тебя стараюсь. Ганзе выгоден экономический союз с Бауманской, а Панкратов опрометчивыми действиями разрушает наши деловые связи. Законы экономики, благодаря которым Ганза набрала свое могущество, для него пустой звук. Многие влиятельные люди из Совета давно недовольны действиями капитана, и им нужен лишь повод, чтобы снять его. Я уже послал своего человека шепнуть нужные слова нужным людям, так что подождем их решения.
Димка слушал и не верил. Почему-то ему казалось, что Шрам лжет и Федора, скорее всего, уже нет в живых. А все эти разговоры о том, что тот вернулся, нужны лишь затем, чтобы успокоить пленника, расположить его к себе, заставить действовать по определенному сценарию. Для таких, как Панкратов, как Шрам, люди — просто материал. Можно лепить, можно кромсать, можно отбраковывать и выбрасывать, не видя и не задумываясь, что во время созидания в руках «мастеров» сотнями ломаются хрупкие человеческие судьбы. И бауманцу не нравилась игра, которую с ним затеял особист. Сломает Димке хребет, как спичку, и пойдет дальше — по своим делам; через неделю и не вспомнит, как пацана звали.
— А ты не боишься, что я снова попаду на допрос и выложу все, что только что слышал от тебя, самому Панкратову?
