— Исходя из информации, полученной на допросе, твои дорогие санитары предпочли скромно умолчать о самой темной стороне своего ублюдочного мутагена, — скрипуче продолжал Панкратов, — но чтобы ты как можно лучше представлял последствия своего отказа, мне придется тебя просветить…
Было очень сложно вникать в то, о чем говорит капитан. Внимание рассеивалось, хотя пленник пытался сосредоточиться изо всех сил. Хмурился. Стискивал зубы, сжимал кулаки. На любое движение мышцы отзывались с опозданием, будто он по какому-то жуткому недоразумению попал в чужое тело и мозг не хотел его принимать. Он даже покосился на правую руку, чтобы убедиться в нехватке двух пальцев. Но рука была по-прежнему уродлива. Все еще дико хотелось пить, а вторую кружку Ангел не предложил.
— …Твою мать! — словно из забытья прорвался голос Панкратова. — Ангел, приведи его в чувство.
— Не надо. — Димка дернулся. — Я слушаю.
Тяжелая пощечина едва не сбила его со стула. В ушах зазвенело.
— Полегче, Ангел. Я тебе что говорил, Дмитрий Михайлович? Ни слова. Только слушать. Еще раз вякнешь — пеняй на себя. Понял? Тогда кивни.
Димка подчинился, чувствуя, как в душе разгорается злость, очистительной волной смывая безразличие и усталость. Эти двое настолько уверены, что владеют ситуацией? Напрасно. Если выяснится, что терять ему нечего, то… нож все еще на столе. Только руку протянуть. Придется сделать это очень, очень быстро. Он помнил свой страх, когда в первый раз познакомился с Панкратовым в «исповедальне» на Курской. Помнил, как тот грозил расправой с Федором, если Димка не ответит на его вопрос точно, и помнил, как едва не потерял сознание от нервного напряжения. А сейчас никакого страха не было. Перегорел. Наверное, у каждого человека есть некий порог, за которым перестаешь бояться.
— Продолжим. Оборотня с Курской хорошо помнишь?
Медленный кивок.
— Твоя реакция спасла тебя и твоего спутника, но главного об оборотне ты не знаешь. Обычно зараженные «быстрянкой» довольно быстро перегорают сами по себе, не успев добраться до значительных внешних изменений, — их убивает внутреннее истощение. Нашим медикам из лаборатории удалось поддержать жизнедеятельность нескольких… особей, чтобы добиться такого результата. Лучше всего получалось с десяти-пятнадцатилетними. У тех, кто постарше, организм уже истощен возрастом и лишениями, запас жизненных сил у них невелик. Реалии метро, понимаешь ли. А детишки еще полны энергии и протягивают дольше. Слушаешь? Слушай, слушай. Я против того, чтобы продолжать эксперименты на Таганке и плодить всю эту заразу. Давно против, и лучшее лекарство для любого, кто заподозрен в заражении, — пуля в башку. Совету Ганзы известно мое мнение на этот счет. Но у них свои далеко идущие и весьма опасные планы, и мое мнение их мало волнует. Поэтому, когда возможно, я поступаю так, как считаю нужным. Как, например, в том Убежище. Делаю необходимую зачистку и не сообщаю о ней руководству. Как говорится, о чем не знаешь, о том голова не болит. Но для твоей девчонки я сделаю исключение. Попрошу провести на ней тот же эксперимент, который сама природа провела над выродком с Семеновской. А потом, когда на твоих глазах у нее закончится ломка, я посажу тебя к ней в клетку и посмотрю, насколько сильные чувства у тебя к ней останутся. Ты ведь этого не хочешь? Верно?
Димка через силу кивнул. Он не верил в то, о чем говорил Панкратов, но придушить его хотелось нестерпимо. Прямо руки чесались.
— Потерпи, я уже подхожу к главному. Я хочу, Дмитрий Михайлович, чтобы ты действительно понял, что от тебя нужно, но здесь без отступления не обойтись. Нужно добавить тебе мотивации для сотрудничества. Правильная мотивация — половина успеха в любом деле. А отступление будет такое. Цивилизованность до Катаклизма сыграла с людьми злую шутку: они обложились тысячами законов о существовании и ценности жизни и довели до маразма бесконтрольный рост населения. В разведении породистых кошек правил было больше, чем в создании полноценной человеческой семьи, ведь даже дебилы могли производить потомство. Что не запрещено — то разрешено, и попробуй кастрируй, сразу вонь в прессе насчет ущемления прав человеческих огрызков… Неудивительно, что и без того запущенный генофонд окончательно загадили. Впрочем, все и так шло к вырождению расы. Позволяя выживать дефективным, тем, кто без помощи не способен выжить самостоятельно, люди сами отключили природные ограничители, механизм самосохранения вида. Выключили фактор естественного отбора. Кстати, как ни парадоксально, но войны — один из таких ограничителей, хотя и ущербный. Солдаты, гибнувшие в схватках, всегда были наиболее здоровыми представителями рода человеческого, а «мирные граждане», — Панкратов презрительно усмехнулся, — продолжали плодиться и размножаться.
