В самой школе Агния Алексеевна устроила для учеников кружки по постановке спектаклей, художественного чтения и хоровой.
Я плохо пел, видимо у Саньки не было слуха, в таких случаях говорят, что медведь на ухо наступил. Агния Алексеева, зная это, привлекла меня в кружок художественного чтения. Учить стихи и читать их с выражением мне было совсем не трудно, даже нравилось.
Первое стихотворение, которое мне было задано выучить, было про Таню и Тамару, которые ходили парой и были санитары. Дома в школе я его тоже учил. Оказывается, оно тут в тридцатом году уже есть…
Не имея возможности ничего поменять в своей жизни, я сейчас во многом плыл по течению в роли мальчика-школьника. А, куда мне было деваться?
Глава 14 Тридцать седьмой
Тридцать седьмой…
Год двадцатилетия Великой Октябрьской социалистической революции.
Год весьма неоднозначный и вошедший в историю.
СССР — для того времени уже мощная индустриальная держава, во многом независимая от остального капиталистического мира. Строятся буквально на пустом месте города, производится новая техника и оборудование, продукция отечественной химической промышленности утроилась, выплавка электростали увеличилась в восемь раз…
В тридцать седьмом Вера Мухина создаёт свою грандиозную скульптуру «Рабочий и колхозница».
Галина Уланова блистает на сцене Ленинградского театра.
Дмитрий Шостакович пишет 5-ю симфонию.
Это — год Пушкина, поэтому повсеместно в СССР идут спектакли и кинофильмы по его произведениям.
В данном году Чкалов, Байдуков и Беляков совершают первый в мире беспосадочный перелёт по маршруту Москва — Портленд (США) через Северный полюс, а Иван Папанин возглавлял первую в мире дрейфующую станцию «Северный полюс».
Одновременно в Москве проходит суд над Карлом Радеком и шестнадцатью другими видными коммунистами. Они обвинены в организации заговора с участием Троцкого, Германии и Японии. Радека приговаривают к десяти годам тюрьмы, как и ещё трёх его сподвижников, а остальных к высшей мере — расстрелу…
Весной тридцать седьмого начинаются репрессии и уничтожение подчинённых Ягоды. Простых рабочих и крестьян эти репрессии не касались почти до самого лета, но в июле нарком внутренних дел Николай Ежов подписал приказ № 00447, где обозначались меры по репрессированию «бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов».
Для меня этот год в теле Саньки чуть не стал последним.
Впрочем, обо всем по порядку.
Школа в Пугаче была только четырехлеткой, поэтому в пятый класс я пошел в школу в селе Успенском, которое находилось в восьми километрах от нашей деревни. Четыре километра до села надо было пройти по лесу, а ещё четыре — по лугам, потом переправиться через реку Вятку на другой берег.
Ежедневно пешком преодолевать такие расстояния нам, ребятишкам, было нелегко. Средством же передвижения в Пугаче в то время были только лошади. Однако, в весеннее и осеннее время вся тягловая сила, как и сами люди, была занята на сельхозработах. Когда в страду не хватало рабочих рук, мой отец сетовал, что занятия в школе идут долго и некому помочь в поле. Кроме того, как я уже не раз упоминал, стремление к знаниям не очень приветствовались в крестьянской среде, где главным считался труд на земле. Поэтому рассчитывать, что нам выделят лошадь и довезут до школы, не приходилось, и мы, ученики, ходили в Успенское пешком и под дождем, и по пристылку…
Школа в селе, как и все предприятия, работала по пятидневке. Пять дней шла наша учеба, шестой день — выходной, а он не всегда совпадал с воскресеньем. На выходной мы уходили домой. Чтобы попасть после выходного на занятия, вставали в четыре часа утра. Моя мать к этому времени уже подготавливала котомку с провиантом на пять дней — ржаной хлеб, ярушники, шаньги, четверть топленого молока, соль, лук, вареная картошка. Эту нехитрую еду мне надо было растянуть на пять дней, поэтому в школе я питался впроголодь.
Осенью, после выходного, когда уходить из дома приходилось в четыре утра, на улице было ещё совсем темно. Мы, все ученики, собирались вместе, а было нас из Пугача человек пятнадцать. Из нашей семьи в школу ходили ещё мой брат Василий и сестра Фаина. Дорога нам была известна до мелочей. В лесу, где видимость была всего несколько шагов, мы шли гуськом, поджидали тех, кто отставал, помогали им.
Взрослые нас никогда не сопровождали. Самым серьезным препятствием на пути в школу была Вятка, к ней мы выходили прямо напротив Успенского. Чтобы не быть зависимыми от посторонних, мы имели свою лодку. В несколько рейсов мы переправлялись через реку и к началу занятий не опаздывали. И осенью, и весной в разлив по большой воде на маленькой лодчонке мы пускались в плаванье по реке, где течение было очень быстрым, а в ненастную осеннюю погоду при ветре поднимались волны, пусть не морские, но все-таки волны, однако, нас ничего не останавливало.
После переправы свою лодку мы прятали в кустах, чтобы ее никто не украл. Зрелище это со стороны напоминало ту сказку, где мыши кота хоронили…
