Они успели наговориться о природе доверия между мужчинами и недоверия между мужчинами и женщинами, о мужском прямодушии и женской уклончивости, о тайной прочности любовных связей и тайной зыбкости брака, от независимости любовниц в отличие от зависимости жен, о недостоверности исторических памятников и еще меньшей достоверности изустных воспоминаний, об упадке и крахе цивилизации (при этом успевая завернуть не в один бар).
Особенно интересно было разговаривать Мейсону с Биллом о психологии ньюйоркцев. Они пришли к выводу, что, наверное, здесь есть блаженные обитатели — очень-очень богатые люди, кому нечего делать кроме как разгуливать по Центру, совсем небольшому: примерно двадцать кварталов с севера на юг и три-четыре с запада на восток, а вот остальным девяносто девяти процентам, по их мнению, в Нью-Йорке жилось довольно неуютно.
Они вели себя как люди в своих камерах, именуемых кабинетами, но на улице становились грубыми, крикливыми, запальчивыми, наглыми, обидчивыми и пугливыми, как белка без деревьев или бездомные коты.
Мейсону и Биллу казалось, что если распихать этих ошалелых манхэттенцев обратно по их клетушкам-укрытиям, они и там покоя себе не найдут.
Судя по внешнему виду жителей, особенно центрального Нью-Йорка, уже давно миновали те райские дни, когда марктвеновский делец откидывался в кресле вертушке, водружал нош на стол, жевал сигару, сплевывал и заводил речь о том, о сем.
Золотой век американской культуры канул в прошлое вместе с медной плевательницей.
Но главный вывод, к которому они пришли — между рекой Гарлем и Уолл-Стритом — поглощается больше питьевой соды, чем на любом другом земельном отрезке за всю историю человечества.
В этом их убедило не однократное посещение бесчисленных баров и ресторанов, кафе и закусочных и прочих учреждений, характерных для современного состояния американской культуры, нежели оперные театры и консерватории.
Правда, в оперных театрах они тоже бывали. Мейсону очень понравился «Метрополитен Опера». Но, как ни странно, там не всегда давали оперные спектакли. Например, однажды им повезло и они посетили концерт Дюка Эллингтона.
Мейсон вспомнил те времена: юноша в углу гостиной «Билтмор», в баре, в закусочной, ресторане, кафетерии, за окнами шумит Манхэттен, отель, Сорок третьи улица, суматошная Мэдисон-Авеню, Северный Ист-Сайд, Южный Ист-Сайд, Парк-Авеню, Гранд Арми Плаза, Уэст-Энд-Авеню, площадь Колумба.
Самым ценным своим нью-йоркским приобретением он считал полную свободу. Мейсон чувствовал, наконец, что с него спали все оковы. Наконец-то, у него закончились все проблемы с отцом. Он почувствовал, что скинул с плеч тяжелое бремя.
Избавившись от чувства ответственности перед семьей и близкими, которая в юности отягощала каждый его поступок, он испытал это блаженное чувство свободы.
Он вспомнил, как однажды, после очередной поездки в Нью-Йорк, расставаясь с Биллом Мейстером, тот спросил его:
— Как ты чувствуешь себя после этой поездки?
Мейсон ответил:
— Я кое-чему научился.
— Например?
— Например, я научился смотреть человеку на руки, чего раньше никогда не делал. Стал видеть не просто дома и деревья, а замечать, как они выглядят на фоне неба. Здешняя архитектура очень располагает к этому.
И еще я научился тому, что тени не черные, а цветные».
Билл усмехнулся.
— Ты думаешь, что это остроумно?
— Если бы это не было остроумно я бы повесился, — весело ответил ему Мейсон.
Обретенные за годы, проведенные вдалеке от родительского дома, свободу и самостоятельность, Мейсон не променял бы теперь ни на что.
Он прочитал множество книг по философии — все, что попадалось под руку. За каждое новое философское учение он брался с жадностью, надеясь найти в нем руководство к жизни. Он чувствовал себя путником в неведомой стране и, чем дальше он продвигался вперед, тем больше захватывало его путешествие. Он читал труды философов с таким же волнением, с каким другие читают бульварные романы: сердце его возбужденно билось, когда в этих стройных формулах он находил подтверждение своим смутным догадкам.
У Мейсона был практический ум юриста, и он с трудом разбирался в отвлеченных вопросах, но, даже когда он не мог уследить за рассуждениями автора, ему доставляло удовольствие следить за сложным ходом мысли, ловко балансирующей на самой граня постижимого.
Иногда и великие философы не могли ответить на то, что его мучило. А к некоторым из них он чувствовал духовную близость.
Мейсон сравнивал себя с исследователем Африки, который неожиданно попал на обширное плоскогорье, покрытое высокими деревьями и зелеными лужайками и вообразил, что находится в строгом английском парке.
За годы учебы Мейсон пришел к выводу, что не поступки — следствие образа мыслей, а образ мыслей — следствие характера. Истина тут ни при чем. Истина вообще не существует. Каждый человек сам себе философ и сложная система, придуманная знаменитыми философами прошлого, годится разве что для писателей.
