Все это разом нахлынуло на Мейсона, когда он медленно брел вдоль ярко освещенных витрин кафе и ресторанчиков. Санта-Барбара хотя во многом и была прямой противоположностью Новому Орлеану, порой давала примеры подобного же плана. Умудренные жизнью и опытом люди поступали иногда как зеленые юнцы, а внешне незрелая молодежь демонстрировала благородство и разумность поступков. Хватало здесь и глупостей, и обмана, и лжи, но такого театрализованного отношения к жизни здесь все-таки не было. Даже те, кто жил бурными страстями, предпочитали не демонстрировать этого, а потому многие бурные события, происходившие вокруг, оставались для окружающих часто совершенно неведомыми. Мейсон брел все дальше по улицам, наметив конечной целью своею вынужденного вечернего путешествия отель «Кэпвелл», Хотя ему казалось, что до отеля еще далеко, на самом деле он проделал весь путь за несколько минут это только в мыслях он прожил сейчас целую вечность. Переворошив многие из своих воспоминаний, он как бы окунулся в прежнюю юную и беззаботную жизнь. Однако, остановившись перед дверью отеля и закинув голову, чтобы посмотреть наверх, на злосчастную широкую крышу, Мейсон понял, что времена беззаботности и безмятежной радости давно прошли. Сейчас он снова был наедине со своими переживаниями, и одна лишь Мэри могла служить собеседником, который всегда мог выслушать его и не осуждать его последние, пусть даже продиктованные слепым желанием мести, поступки.
Постояв несколько минут перед дверью отеля, Мейсон наконец потянул на себя дверную ручку. Он понимал, что выглядит со стороны как-то смешно и нелепо, однако его тянуло туда, наверх. Там, где все это случилось, Мейсон надеялся найти разрешение вставших перед ним проблем. Поднимаясь наверх в лифте, он вспомнил горькие слова отца, сказанные им полчаса назад.
— Она хотела обо всем забыть, а ты настаивал на своем, ты настаивал! Твоя жажда места привела ее в отчаяние. Если бы не твое упрямство, она бы никогда не оказалась на той крыше. Обвиняя меня, Мейсон… можешь обвинить веса мир. Давай! Это все равно ничего не изменит… Виноват ветер, сынок, ветер!
Выйдя из лифта, Мейсон по лестнице поднялся наверх и ступил на злосчастную крышу. Гигантские рекламные буквы отсюда уже убрали, остались только сварные конструкции, на которых они еще совсем недавно крепились. Ветер здесь был еще сильнее, чем внизу. Мейсона по-прежнему знобило. Подняв воротник пиджака, он зябко прятал руки в карманы.
Здесь это все и случилось. Здесь стояла Мэри. Здесь она спорила с Джулией и Марком Маккормиком, здесь она пыталась отстоять свое право быть счастливой. Ей это не удалось. Мейсон не хотел сейчас думать о том, что привело ее на эту крышу. Каждый из тех, кто был в этом замешан, утверждал совершенно противоположные вещи. У Мейсона было свое твердое убеждение относительно виновников того, что произошло с его любимой.
Если бы ему хватило силы духа и мужества, он бы привел в исполнение все, что задумал, по крайней мере в отношении Марка Маккормика. Однако… Мейсон был слишком мягким человеком, чтобы вот так, запросто, отправить на тот свет другого, хотя бы тот и был на все сто процентов виноват перед богом и людьми. Мейсон не ощущал себя палачом. Конечно, ему хотелось бы выглядеть благородным мстителем, но он поступал так не из-за того, что желал выглядеть лучше, чем есть в глазах других. Так диктовала ему совесть, так говорили ему его внутренние убеждения. Однако, жизнь часто оказывается сильнее, и невозможность исполнить задуманное так же естественно, как и все прочее. Мейсон вдруг почувствовал какую-то смертельную усталость. Покинув то место, где погибла Мари, он медленно подошел к краю крыши и посмотрел вниз. Там все было по-прежнему: жизнь шла своим чередом, по улице ездили машины, проходили, обнявшись, влюбленные парочки, никто не видел Мейсона и не знал о чувствах, которые он сейчас переживает. Никто не мог сейчас помочь ему, кроме его самого. После всего, что произошло, Мейсон остался один. Он уже не рассчитывал ни на чью помощь я не собирался делиться ни с кем своим горем. Он просто хотел отомстить. Не получилось… Что делать дальше.
Мейсон не знал. По его небритой щеке покатил горячая слеза. Он смахнул ее и испуганно оглянулся, словно боясь, что кто-то увидят его минутную слабость Но спутником его был только ветер — не такой сильный, как в тот вечер, когда погибла Моря, но такой же свежий и прохладный. Вытерев предательски выкатившуюся из глаза слезу, Мейсон снова стал разговаривать сам с собой. Точнее, он разговаривал с Мэри, обращаясь к ней, как к собеседнику, находящемуся перед ним. Для него она по-прежнему была жива. Ему казалось, что она слушает его с молчаливым укором.
— Я не делал этого, Мэри… Ты же знаешь, что я не делал… Я никогда бы не сделал тебе ничего, что причинило бы тебе боль. Отец не прав, я не мог толкнуть тебя на это… Ты же знаешь, как я люблю тебя. Мы должны были быть вместе… Всегда… Я не мог позволить Марку все разрушить. Я просто не мог… Прости… Извини меня.
