Мейсон, как ни старался, не мог сдержать слез. Они сыпались на черную холодную крышу, отскакивая от нее тысячами брызг. Но он уже не замечал этого. Он видел перед собой ее обрамленное густыми русыми волосами лицо, ее милую улыбку — да, именно так, с улыбкой на лице она каждый раз являлась к нему в его видениях — и разговаривал с ней, не получая ответа. Самое ужасное было в том, что она не могла ничего сказать, она только слушала. Она слушала и улыбалась, и это заставляло Мейсона рыдать все сильнее, позабыв обо всем. Он размазывал по щекам слезы рукавом пиджака, и сквозь судорожные содрогания лишь ветер слышал его слова:
— Я так виноват перед тобой, Мэри! Прости меня…
Он закинул голову к небесам, словно надеясь услышать доносившийся оттуда ответ:
— Мэри, что мне сделать для того, чтобы ты простила меня? Как мне замолить этот грех?
Не добившись от небес никакого ответа, Мейсон перевел опустошенный взгляд вниз и умолк.
Его вдруг охватило острое желание разом покончить со всем этим. К чему все эти переживания, страдания, боль, горечь, разочарование? Зачем жить с этим? Зачем смиряться с тем, что произошло и от чего уже никогда не уйти? Если никто вокруг не понимает его, если ему не удалось отомстить за ее гибель, если он остался один — может быть, лучше одним прыжком избавиться от всего этого непомерно тяжелого груза.
Он уже совершенно серьезно думал о том, чтобы броситься вниз с крыши, однако остановила трезвая и холодная, как сталь ножа, мысль: «Но ведь тогда я не смогу встретиться с ней там! Самоубийцы не попадают на небеса. Праведники не бывают самоубийцами, а ведь только праведников ждет рай! Мы все равно будем с Мэри по разные стороны… К тому же, чтобы сделать такое, не нужно много мужества. Мужество требуется для того, чтобы жить. Да, мне не повезло. Но невезение — это оправдание для бездарностей я трусов. Мне нужно взять себя в руки, мне нужно жить с этим, иначе я больше никогда не смогу встретиться с Мэри. Я должая оставить себе последнюю надежду увидеть ее там, в загробном мире». Он мысленно приказал себе отойти от края крыши, чтобы не возникало даже соблазна броситься вниз. Этот поступок не послужит ему оправданием ни в чьих глазах, не поможет я ему самому, а только добавит еще одну крупицу в общее море несчастий я горя. Если он считает себя мужчиной, настоящим мужчиной, ему нужно прогнать все эти нелепые мысли о самоубийстве и учиться жить снова. Да, ему будет нелегко, его ждут новые испытания и, наверняка, разочарования, неудачи… Однако все это — его путь. Он должен избрать его и идти по нему уверенно и спокойно, не забывая в душе о том, что ему пришлось пережить.
Еще несколько показавшихся ему неимоверно длинными минут он стоял на крыше отеля, неподвижно глядя в небеса. Мейсон словно прощался с надеждой скоро увидеться с Мэри. Как ни странно, боль и горечь немного улеглись. Может быть здесь, на этом месте, осталась какая-то частица души Мэри, которая вселилась в вето, Мейсона, и стала поддерживать его желание жить.
В конце концов Мейсону даже показалось, что он увидел где-то далеко за темными, наплывавшими с океана тучами, лицо Мэри. Он встрепенулся и протер глаза — уж не показалось ли? Однако спустя мгновение он понял, что это его собственный образ Мэри, который теперь всегда будет стоять перед его глазами, куда бы он ни шел, где бы ни находился, о чем бы ни думал…
Если есть в этом мире справедливость, то все виновные в смерти Мэри рано или поздно понесут наказание — утешал он себя. Пусть не он будет носителем миссии возмездия, пусть это возьмет на себя случай или провидение — как кому угодно это называть. Он, Мейсон, уже сделал все, на что был способен. Сейчас Мейсон, в отличие от того, что думал прежде, охотно допускал, что случайностей в этом мире не бывает, и что все подчиняется одному закону, одной силе. Вполне возможно, что это так.
Мейсон вдруг почувствовал себя невероятно уставшим. Его ноги подкосились и, чтобы не упасть, он сам уселся на крышу, обхватив руками колени. Его трясло, словно в лихорадке, но душевная боль уже не была такой жгучей и невыносимой, как еще несколько минут назад.
