В Бриджпорте, наверное, с самого дня его основания, не было столь громкого и скандального дела, как процесс по обвинению Вирджинии Кристенсен в убийстве миллионера Лоуренса Максвелла. На информации из зала суда наиболее расторопные и бойкие журналисты могли сколотить себе немалый моральный и материальный капитал. Подобного рода информация, само собой разумеется, занимала ведущее место в выпусках новостей и на газетных страницах. Каждый из репортеров считал своим долгом, на сколько это было в его силах, расписать леденящие душу подробности и сделать из этого далеко идущие выводы. В журналистской среде такие сенсационные дела иногда называли «кормушками». Оно и понятно — не слишком‑то приятно было изо дня в день расписывать подробности заседаний муниципалитета или тратить свой талант на интервью с очередным героем–садоводом, который умудрился вырастить трехметровой высоты кактус.
А потому на галерке, где собрались журналисты, последнее заявление судьи Кингстон было встречено с явным одобрением. Немного для виду повозмущавшись, репортеры снова навострили уши, стараясь не пропустить ни одну, даже самую на первый взгляд незначительную, деталь.
Мейсон сидел с совершенно потерянным видом. Сейчас его охватила волна таких противоречивых чувств, что он никак не мог разобраться с главным источником своего отвратительного настроения.
Во–первых, его терзало чувство обиды на Вирджинию из‑за того, что она ни словом не обмолвилась ему о существовании такого важного свидетеля. Разумеется, он и сам до некоторой степени был виноват в том, что не позаботился об этом. Однако дело, в конце концов, касалось самой Вирджинии. Если она была заинтересована в том, чтобы сохранить себе свободу и — что совсем не маловажно — восемь миллионов долларов, она должна была предупредить своего адвоката о всех возможных поворотах в деле. Конечно, Вирджиния не могла предусмотреть всего на свете, однако хотя бы словом заикнуться о своих прежних связях она была просто обязана. Судя по словам Джозефа Макинтайра, Вирджиния Кристенсен действительно любила доминировать над мужчинами, и если Мейсон Кэпвелл не придавал поначалу этому особого значения, то обвинитель Терренс Мессина прекрасно понимал, на чем можно построить свою версию убийства Лоуренса Максвелла.
Мейсон злился еще и потому, что помощник окружного прокурора отнюдь не скрывал от него своих намерений. Еще несколько дней назад, едва ли не при их первой встрече, Терренс Мессина заявил, что главной уликой обвинения, доказывающей виновность Вирджинии Кристенсен, будет ее тело.
Мейсон тогда не придал этому значения, и совершенно напрасно. Помощнику окружного прокурора нельзя было отказать в настойчивости в достижении своей цели. Он планомерно, один за другим, выдвигал все новые доводы в поддержку своей версии, и если с первыми двумя свидетелями обвинения Мейсону удалось, хотя и не без труда, справиться, то что делать с Джозефом Макинтайром он попросту не знал.
Перед началом допроса нового свидетеля у Мейсона еще теплилась надежда на то, что в ходе разбирательства всплывут какие‑нибудь подробности, за которые сможет уцепиться адвокат, чтобы оправдать свою клиентку. Однако, как показал ход допроса Джозефа Макинтайра, на импровизацию Мейсону надеяться не приходилось.
То, что говорил свидетель, выглядело для присяжных заседателей истиной в последней инстанции. Да, наверное, в каком‑то смысле так оно и было. У Мейсона не было ни малейшей зацепки. Если бы Вирджиния хотя бы предупредила его о существовании этого свидетеля…
Даже перед самым началом судебного заседания она ничего не сказала Мейсону. На что она надеялась? Может быть, у нее в запасе есть какие‑нибудь собственные аргументы против показаний, данных Джозефом Макинтайром? Не может быть, чтобы она не догадывалась, о чем будет говорить ее бывший возлюбленный. Наверняка, ей все это было известно — известно лучше, чем кому бы то ни было. Но она даже не посчитала нужным посоветоваться со своим адвокатом.
Мейсона удивляло, что Вирджиния совершенно спокойно слушала показания Джозефа Макинтайра, лишь изредка сверкая глазами — очевидно, ей тоже было неприятно это слушать.
Нет сомнений, что ей было не слишком приятно слушать этого богатого, но немолодого, лысеющего человека, с которым у нее когда‑то были сексуальные отношения.
Кроме того, Мейсон испытал самый настоящий шок, когда Джозеф Макинтайр сказал о том, что Вирджиния привязывала его ремнем к кровати. Мейсон почувствовал себя поначалу оскорбленным, а затем униженным. Не только ему довелось пережить подобное. Другими словами, его мужское достоинство было ущемлено. Мейсон даже теперь не мог понять — почему он так покорно отдался во власть Вирджинии, почему позволил ей так овладеть собой? Ответа на этот вопрос он не находил.
Но, что самое непонятное, — ему было приятно, ему нравилось, ему хотелось еще…
