— Слушай, Ричард, это совсем не страшно. И ты остался здесь. Ты вот сейчас сидишь рядом со мной. Чувствуешь мою руку, — Мейсон сжал рукой плечо мальчика.
— Да, чувствую.
— Тебе больно?
— Пока нет.
Мейсон сжал пальцы посильнее. Мальчик поморщился.
— Вот видишь, значит ты жив. Ты ощущаешь боль, тепло, холод.
— Мейсон, — вдруг попросил Ричард, — пойдем со мной в спальню, ты посидишь рядом со мной, подержишь мою руку, а я попытаюсь уснуть. Когда я буду чувствовать твою руку рядом, я перестану, я не буду растворяться в этих слепящих лучах. Я буду знать, что если что‑то случится, то ты сможешь вывести меня за руку.
— Хорошо, дорогой, — согласился Мейсон, поднялся, взял мальчика на руки и понес в спальню.
Он положил его на постель, заботливо укрыл одеялом, сам опустился рядом.
— Ну что, теперь постарайся уснуть, — пригладив взъерошенные волосы мальчика, сказал Мейсон.
— Мейсон, а почему к тебе приходит все время этот мальчишка?
— Какой? — Мейсон посмотрел на Дика.
— Ник Адамс, — ответил тот, не открывая глаз.
— А почему ты попросил меня посидеть возле тебя и подержать тебя за руку? — поглаживая ладонь Ричарда, спросил в свою очередь Мейсон.
И такой вопрос–ответ явно удовлетворил ребенка. Он больше не задавал вопросов, а только попросил:
— Расскажи мне, пожалуйста, что‑нибудь о снах, и я постараюсь уснуть.
Мейсон задумался и время от времени чувствовал, как рука Дика сжимает его пальцы, словно бы мальчик пытался удостовериться, что он еще тут, никуда не ушел, не отпустил его руку.
— О снах? — задумчиво повторил Мейсон.
— Да, и я постараюсь уснуть, так мне будет спокойнее.
— Сны бывают странные, — произнес Мейсон, — однажды мне приснился очень хороший сон.
— Какой? — еле слышно прошептал мальчик.
— Ты спи, не спрашивай меня. А я буду рассказывать, — Мейсон задумчиво посмотрел в темное окно и продолжил.
— Да, у меня однажды был очень странный сон. Я и Мэри были счастливы, но мы тогда еще не были друг с другом. И Мэри написала мне письмо, она была далеки от меня и хотела описать, каким она видит закат. Она сидела у окна и писала — и все время пыталась подобрать слова, чтобы описать цвета заката. Она писала розовый, потом зачеркивала, писала красный, вновь зачеркивала, пурпурный… Она так и не дописала мне это письмо, потому что не смогла подобрать нужных слов. Она потом говорила, что написала даже кровавый, но потом не решилась отослать это письмо. А мне этой ночью приснилось, что мы сидим с Мэри на берегу реки, а она из сумки достает яблоки. И они все разных цветов: от светло–розового до темно–вишневого. Каждый раз, когда она предлагает мне яблоко, я отказываюсь от него, сам не знаю, почему…
Мейсон почувствовал, что Дик больше не сжимает его пальцы. Рука мальчика вяло разжалась и тихо соскользнула на одеяло.
Мужчина поднялся, аккуратно, стараясь не разбудить Ричарда, поправил одеяло и погасил настольную лампу.
Но уходить не спешил, он понимал, что мальчик заснул еще недостаточно крепко и в любой момент может проснуться, испугаться.
Он стоял перед темным окном, вспоминая слова Марии о луче темноты.
Ведь в самом деле, если бывает луч света, то должен быть и луч темноты.
Интересно, а какую тень отбрасывает человек, если на него падает такой луч? И Мейсон обернулся, словно ожидая увидеть свою светлую в этой темной комнате тень.
«Это как негатив и позитив, — внезапно пришла такая мысль Мейсону, — это какой‑то обратный свет».
Он посмотрел на свое отражение в черном зеркальном стекле.
"Вот и я вижу сквозь стекло мир, вижу сад, небо. И в то же время вижу свое отражение. Но я ли это? Ведь там в окне, я огромного роста, выше деревьев, больше домов. Это всего лишь обман, настоящий я‑то здесь, а там мой двойник. Он даже мне самому кажется не настоящим, другим, чем я сам. Но ведь кто‑то другой может принять этот обман за правду".
Мейсон вышел из комнаты Ричарда, дом давно погрузился в тишину, лишь изредка скрипели ставни, а за распахнутым окном в конце коридора шумело листвой
Мейсон уселся на подоконник и закурил. Он встряхивал рукой с зажигалкой, то открывая, то закрывая ее крышку. Это нехитрое занятие успокаивало его, позволяло ни о чем не думать…
Щелк, щелк, щелк…
— Свет — темнота, свет — темнота, — повторял сам себе Мейсон.
Тлеющий огонек на конце сигареты приближался к пальцам.
— Этот огонек похож на бледно–розовое яблоко, — подумалось Мейсону.
И он смотрел на свои пальцы, освещенные этим слабым сиянием, словно бы приходящим из глубин его памяти.
Доктор Равински нервно расхаживал по холлу авиакомпании.
Один за другим появлялись пассажиры, потерпевшего крушение «боинга».
