— В общем, я хотел сказать, что мы с Софией приглашаем вас на свою свадьбу, — наконец сказал он. — Мы будем рады видеть вас.
Локридж с благодарностью посмотрел на Ченнинга–старшего:
— Мы непременно придем.
Он замолчал, а потом нерешительно добавил:
— Если, конечно, останемся живы. А теперь тебе, СиСи, пора идти. Время близится к полудню. Я должен остаться один.
Ченнинг–старший многозначительным взглядом смерил чемоданчик в руках Локриджа и предостерегающе взмахнул рукой:
— Береги мои деньги, Лайонелл.
С этими словами он медленно удалился с причала.
Оставшись в одиночестве, Локридж тяжело опустился на маленькую скамейку и, закрыв лицо руками, стал ждать.
Выходя из ресторана «Ориент Экспресс», Мейсон встретился с Ником Хартли.
— Здравствуй, Ник, — с едва заметной улыбкой, которая присутствовала на его лице в последнее время, сказал Мейсон.
— Здравствуй, Мейсон. Мы вчера так и не успели поговорить.
— Ты хотел бы поговорить со мной? Что ж, я с удовольствием выслушаю.
Ник улыбнулся.
— Скорее, это мне хотелось бы тебя выслушать.
— А что ты хотел бы узнать от меня?
— Меня удивляет так быстро происшедшая с тобой перемена.
— Ну что ж, я могу рассказать тебе, — ответил Мейсон. — У тебя есть несколько минут свободного времени?
Ник посмотрел на часы.
— В общем, я сейчас занят одним очень важным делом, четверть часа у меня есть. Мы могли бы прогуляться по улицам.
— Ну что ж, идем. Мне как раз нужно зайти на радиостанцию.
Они медленно зашагали под ветвями пальмовых деревьев.
— В том, что со мной произошла такая быстрая перемена, нет ничего удивительного, — сказал Мейсон. — Кстати, я тоже был этим удивлен, но здесь нечего объяснять, все так просто, Ник, что ты и не поверишь мне. Я много пил.
Ник не удержался от улыбки:
— В это нетрудно поверить.
Мейсон как‑то странно посмотрел на него и попросил:
— Пожалуйста, дай мне закончить.
Нику пришлось набраться серьезности.
— Конечно, Мейсон, прости.
— Так вот: я проснулся в машине и услышал чье‑то пение. Я думал, что оказался на небесах. Я приподнялся и выглянул из окна автомобиля. Передо мной находился огромный шатер посередине поляны. Я вышел из машины и направился к нему. Вокруг было темно, только от шатра распространялся слепящий, яркий свет. Я подошел к нему, и она протянула мне руку. Я прикоснулся к ней — мне показалось, что я задел солнце. Мое тело напряглось, вихрь чувств подхватил меня. Любовь, благодарность проснулись в моей душе. Я ощутил всю полноту жизни. Я кричал от счастья. Я вел себя как ребенок. А затем, преклонил колени и зарыдал. Я плакал, как ребенок. Казалось, это длилось целые часы. Я чувствовал, как из меня выходит все дурное, все, что годами копилось во мне; весь мрак и вся тьма покидали меня.
— Потрясающе, — искренне произнес Ник. — Честно говоря, мне даже поверить трудно, что такие быстрые перемены возможны.
Мейсон кротко улыбнулся.
— Но отчего же? Почему ты не допускаешь, что такое возможно верой и Богом?
Ник пожал плечами:
— Не знаю, наверно с детства я привык к тому, что все перемены происходят плавно и постепенно. Я больше привык к идее эволюции.
Мейсон с сожалением покачал головой.
— В самом этом слове — эволюция, есть что‑то неспешное и утешительное. Подумай сам. Ник, можно ли вообразить, как ничто развивается из ничего. Нам ведь не станет легче, сколько бы мы не объясняли, как одно нечто превращается в другое. Ведь гораздо логичнее сказать: «Вначале Бог сотворил Небо и Землю», даже если мы имеем в виду, что какая‑то невообразимая сила начала какой‑то невообразимый процесс. Ведь Бог по сути своей — имя тайны; никто и не думал, что человеку легче представить себе сотворение мира, чем сотворить мир. Но как ни странно, почему‑то считается, что если скажешь «эволюция», все станет ясно. А если я скажу, что со мной это произошло мгновенно, то многие предпочтут смеяться.
Ник с сомнением посмотрел на собеседника:
— Мне трудно не согласиться с теми, кто считает более естественным процессом эволюцию, чем мгновенное превращение. Легче было бы поверить в это, если бы ты долгое время шел к этому.
— Как я уже говорил тебе, Ник, — мягко возразил Мейсон, — ощущение плавности и постепенности завораживает нас, словно мы идем по очень пологому склону. Это — иллюзия, к тому же это противно логике. Событие не станет понятнее, если его замедлить. Для тех, кто не верит в чудеса, медленное чудо ничуть не вероятнее быстрого. Может быть, греческая колдунья мгновенно превращала мореходов в свиней, но если наш сосед моряк станет все больше походить на свинью, постепенно обретая копыта и хвостик с закорючкой, мы не сочтем это естественным. Средневековые колдуны, может быть, могли взлететь С башни, но если какой‑нибудь пожилой господин станет прогуливаться по воздуху, мы потребуем объяснений. Людям кажется, что многое станет проще, даже тайна исчезнет, если мы растянем ее во времени. Постепенность дает ложное, но приятное ощущение. Однако рассказ не меняется оттого, с какой быстротой его рассказывают и любую сцену в кино можно замедлить, прокручивая пленку с разной скоростью.
