А вообще, ваша национальность как-то влияла на отношение к вам со стороны боевых товарищей и непосредственных командиров?
Нет, ко мне всегда было хорошее отношение. Меня в инженерно-штурмовой саперной бригаде как-то пытались в штабе записать в документах русским, Семеном Георгиевичем Шоповым — я отказался. И несмотря на то, что в нашем взводе разведки большинство бойцов было из бывших уголовников, никто меня «жидком» и так далее не называл. Наоборот, всячески помогали и даже оберегали. Мой товарищ Вася Азаров, с которым мы часто работали в паре, всегда прикрывал меня собой и заботился обо мне. У всех разведчиков были командирские ремни со звездой на бляхе, а у меня — нет. Как-то ползем в разведку по трупам, лежит убитый старшина с командирским ремнем. Азаров снял с него ремень и дает мне: «Держи на память. Когда меня убьют, вспомнишь Васю Азарова…» У него была одна странность. Когда начиналась бомбежка, он вылезал из окопа и ходил возле, не обращая внимания на разрывы бомб. И погиб потом на Сиваше, во время бомбежки… Родом он был вроде из Брянска… Иногда сам комбат Шаронов, или Бестужев, или наш взводный Черняков меня спрашивали: «Шоп, как ты там с урками? Отношения нормальные? Не обижают?» Я понимал, что их интересует, не прижимают ли меня из-за национальности. Но действительно ничего такого не помню. И когда был в 28-м отдельном саперном батальоне под Таганрогом, состоявшим из шахтеров и румынских евреев, — не было никакой ненависти к нам. Подыхали вместе от голода, никто не вспоминал, кто какому богу до войны молился… Мой взводный ленинградец Черняков, предчувствуя свою скорую гибель, как-то на отдыхе, перед возвращением на передовую, позвал меня к себе поужинать. Сидим в избе, он говорит: «Сеня, знаешь, почему я тебя сегодня позвал?» — «Нет». — «Хочу тебе признаться. Я еврей. Об этом никто не знает, кроме лейтенанта Бозина. Он тоже еврей, но по документам мы с ним числимся русскими. Но мне недолго осталось, и я хочу, чтобы ты об этом знал. Мой отец крестился, а мать осталась набожной, соблюдает все традиции. Не веришь?» — и тут он стал произносить вслух молитву на иврите… А внешне Черников выглядел чистым русаком.
Предчувствия Чернякова не обманули?
Он вскоре погиб. Как-то ночью на машинах перебросили нас к передовой. Село, бывшая немецкая колония. Хорошо подготовленная линия немецкой обороны. Замполит толкнул речь перед боем. Заняли позиции. Штаб батальона расположился под сгоревшим танком. Рядом со мной один старшина только закурил — и в то же мгновение ему снайпер попал точно в голову. Утром получаем приказ — сделать два прохода для наступающей пехоты через минное поле и ряды колючей проволоки. На первый проход пошли командир роты Гончаров со своими бойцами. Все погибли. Огонь такой — что головы не поднять. Пошла группа Пономарева — все убиты. Меня Бестужев отправляет с пакетом в штаб бригады. Навстречу мне Черняков, чуть подвыпивший. Он как раз получил в штабе бригады очередной орден и возвращался в батальон. Я говорю ему: «Подождите немного с возвращением. Там такая свалка началась, все там сегодня поляжем». Он ответил: «Нет, там бой идет, мне туда надо!» Он пришел на передовую, посмотрел, что творится, и сказал: «Я сделаю проход!» Взял ножницы для резки проволоки, лег на спину и сделал проход под огнем. Вернулся к танку, где разместился штаб. Бестужев ему: «А второй проход попробуешь?» Черняков только кивнул в ответ. Он прополз на спине какое-то расстояние среди рядов проволоки, но видно, что не смог ее прорезать. Вдруг Черняков поднялся, и ему сразу снайпер всадил пулю в сердце…
Когда ваша бригада стала штурмовой?
