И не он один таковский.
Пункт шестнадцатый
В коллективе стоял шум.
— Ты никогда одними собраниями и учебой не воспитаешь ребят! — кричала Маруся Мишке Попову. — А где культработа?!
Спор разгорелся вокруг пункта № 16: «Приспособить работу к удовлетворению запросов молодежи, организуя вечера, экскурсии, коллективное хождение в кино и театр, живую газету и пр.».
Петруха Сизов отчаянно застучал линейкой по столу:
— Тише, братва! Это предложение дельное — живгазета!
— Я могу помочь, если надо, я руководил живгазетой, — неожиданно привстал с задней скамейки высокий голубоглазый электромонтер Борис Ильин.
Выходя, Натка столкнулась с Борисом, и он приветливо протянул ей руку. У него было твердое рукопожатие.
— Ты будешь участвовать? — спросил Борис.
— Да, конечно, — почему-то уверенно и весело ответила Натка, хотя до сих пор об этом и не думала.
Товарищеская теплота обращения Бориса странно действовала на Натку. С ним Натка чувствовала себя активной комсомолкой, товарищем.
Ага, надо запомнить и высокого голубоглазого Бориса. Хотя и веселый Петруха не теряется:
Натка задержалась в дверях и встретилась лицом к лицу с Петрухой Сизовым. И Натка почувствовала, что сердце ее куда-то упало, сладко сжимаясь. Она чувствовала себя бессильной рассуждать и сопротивляться.
Они вошли в чужой для Натки двор и стали подыматься по лестнице. Она рванула руку и остановилась, но Петруха так ласково и успокоительно улыбнулся:
— Ну, глупышка, чего ты боишься? Это мой дом, здесь нет ни чертей, ни людоедов.
— Зачем я пойду к тебе ночью? — слабо возразила Натка.
Он зло усмехнулся:
— Ах, может быть, ты боишься запятнать свою репутацию?
— Нет, Петрусь, нет.
Она ведь верила ему. И она не мещанка, совсем нет!
Петруха обнял ее и привлек к себе.
— Пойдем, моя маленькая, хорошенькая комсомолочка.
От его слов становилось жарко и сладко, и Натка чувствовала себя безвольной и сбитой с толку. Его руки помогли Натке снять платок и пальто и тотчас же жадно обхватили ее тело. Ей стало страшно и захотелось освободиться от этих жадных рук, но слова застряли в горле, и руки повисли без сил. Его губы, его руки, все его тело овладело ею, он шептал ей бессвязные успокоительные слова и закрыл поцелуем готовый сорваться крик.
Она рванулась и почувствовала себя как-то странно обнаженной, слабой и обиженной. В смутных обрывках сознания мелькала непоправимость случившегося, стыд и страх. Ей хотелось заплакать, но когда Петруха поцеловал ее в белеющий висок, огромная нежность к нему заглушила все остальные чувства.
Красиво загибала адмиральская дочка, умела, умела: «Дни пошли не прежние, теперь они были до краев наполнены звонкой радостью и счастьем личной любви».
