Карулл посмотрел на него, бросил на Касию хитрый взгляд, а потом быстро повел их по многолюдным, быстро темнеющим улицам к довольно большому святилищу, стоящему неподалеку от тройных стен. Стоя среди множества людей в пространстве между алтарем и солнечным диском на стене за ним, они слушали предзакатные молитвы, которые читал чернобородый, крепкий священник. Касия стояла между двумя мужчинами, опускалась на колени, снова вставала и снова преклоняла колени и старалась не думать о «зубире», о Кае Криспине и обо всех стоящих вокруг нее в такой тесноте людях, здесь, в Городе.
После они поужинали в таверне неподалеку. Снова в толпе. Там было много солдат. Карулл здоровался, и с ним здоровались многие, когда они вошли, но он из сочувствия к Касии выбрал место в самом дальнем углу, подальше от суеты. Он посадил ее спиной к бурлящему залу, так что ей даже не пришлось ни на кого смотреть, кроме Варгоса и его самого. Он заказал еду и вино для всех троих, перебрасываясь легкомысленными шутками со слугой. Касия догадалась, что Карулл проиграл довольно много денег в одном из заездов после полудня. Но не похоже, чтобы он из-за этого притих. Она уже поняла, что его не так-то легко заставить притихнуть.
Он впал в невыразимую ярость, на него напали, над ним надругались, подорвали в нем понимание того, кто он такой. Он кричал в бессильной ярости, махал руками, поднимая фонтаны воды, выплескивал ее из ванны, и многие из них промокли насквозь.
Они смеялись. И учитывая то, что большой клок у него уже отрезали, пока он, расслабившись, лежал с закрытыми глазами в чудесно теплой, душистой воде, у Криспина не оставалось выбора. Когда Криспин кончил скалиться, ругаться и грозить всевозможными непристойно насильственными действиями, что еще больше их позабавило, ему пришлось позволить им завершить начатое, иначе он бы выглядел, как буйный помешанный.
И они сбрили ему бороду до конца.
Кажется, при дворе Валерия и Аликсаны были в моде мужчины с гладковыбритыми щеками. Волосы на лице носят варвары, солдаты из глубинки, провинциалы, которые ничего не понимают, говорил евнух, орудуя ножницами, а потом сверкающей бритвой, с выражением непередаваемого отвращения. Они похожи на медведей, козлов, зубров и других зверей, считал он.
— Что ты знаешь о зубрах? — с горечью прохрипел Криспин.
— Совсем ничего! И благодарен за это святому Джаду! — с жаром ответил евнух с бритвой и сделал лезвием знак солнечного диска, что вызвало смех его товарищей. — Мужчины при дворе, — терпеливо объяснял он, очень точно орудуя бритвой, — перед богом и императором обязаны являться в цивилизованном виде, насколько это в их силах. Для рыжеволосого человека носить бороду, — твердо прибавил он, — это такой же признак дурного воспитания, как... как пустить ветры во время предрассветной молитвы в императорской часовне.
Несколько позднее, ожидая в приемной Аттенинского дворца, одетый в шелка всего во второй раз в жизни, в мягкой, облегающей кожаной обуви и в коротком темно-зеленом плаще, приколотом к плечу, поверх длинной, жемчужно-серой туники с вытканной черной каймой, Криспин не мог удержаться и все время трогал свое лицо. Его рука то и дело тянулась вверх. В бане ему принесли зеркало: великолепное зеркало, с ручкой из слоновой кости, на тыльной стороне из серебра вытравлен узор из виноградных гроздьев и листьев, а стекло изумительно правильное, почти не искажающее отражения.
Из зеркала на него смотрел незнакомец, мокрый и бледный и очень сердитый. И с гладкими, как у младенца, щеками. Криспин носил бороду с тех пор, как встретил Иландру. Уже больше десяти лет. Он едва узнавал этого странно уязвимого, свирепого человека с квадратным подбородком, которого видел в зеркале. У него оказались ярко-голубые глаза. Он ощущал свой рот — и все лицо — незащищенным, ничем не охраняемым. Он попытался быстро улыбнуться на пробу, но тут же убрал улыбку. Это лицо на вид и на ощупь казалось ему чужим. Он... изменился. Перестал быть самим собой. Опасное ощущение, ведь он готовился быть представленным к самому сложному, полному интриг двору в мире под чужим именем и с тайным посланием.
Ожидая, он все еще гневался, находя в гневе своего рода спасение от растущей тревоги. Он понимал, что люди канцлера отнеслись с неоспоримой снисходительностью и доброжелательной терпимостью к его вспышке ярости в воде. Евнухи действительно хотели, чтобы он произвел хорошее впечатление. Это имело для них значение, как ему дали понять. Подпись Ге-зия послужила ему вызовом и облегчила путешествие сюда. Теперь он стоял в этой пышной, освещенной свечами приемной и слышал, как в тронный зал с противоположной стороны начинают собираться придворные, а он был, каким-то сложным образом, представителем канцлера, хотя никогда не видел этого человека.
