Последним помяну Петра. Он не был товарищем, за всё время службы мы не "перекинулись" и десятком слов, но он стОит упоминания. Шоферюга на "гражданке" лишённый водительских прав за какое-то нарушение. С первого дня службы от его способностей водить автомобиль командование батальона не отказалось: кто в тайге проверять будет, есть у водителя удостоверение "на право управления транспортным средством", или таковое отсутствует? У Петьки характер был такой, что если бы какими-то фантазиями обычный инспектор ГАИ вздумал тогда спросить его "права", то мало бы что осталось от такого инспектора!
"Ссылка" угнетала не тем, что я потерял место "старшего кинора…", а тем, что был разлучён с товарищами, к которым привык за мало время "несения тягот армейской службы".
Глава 40."…во глубине сибирских руд…"
Повторюсь: я служил в "сапёрном" батальоне из четырёх сот военнослужащих. "Сапёрным" батальон числился в бумагах Генерального штаба, а в действительности он был "стройбатом"
Какое количество работников в месте "ссылки" занималось заготовкой древесины, какое количество солдатских рук занималось погрузкой добытой древесины в "центре" — для меня это было "военной" тайной. Но всякая "тайна" до тех пор таковая, пока ею не занимаются "вплотную". "Тайна о количестве военнослужащих" в месте, куда я был сослан отбывать "каторгу", не была тайной: что-то около сотни рабочих. Рота. Вальщики, сучкорубы, трелёвщики, разделочники леса на эстакаде.
Те, кто работал в "центре", могли называть себя "изолированным обществом", но та рота, что заготавливала лес за двадцать километров от них — вообще могли считать себя "ссыльными".
Место проживания "ссыльных", казарма, совсем недавно именовалась "бараком". Плюс столовая и что-то ещё. Название жилища менялось от её "начинки": "зеки" именовали его "бараком", "военнослужащие" — "казармой".
Повторяюсь: бараки, где жили военнослужащие, совсем недавно служили людям с другими "параметрами". Постороннему зрителю хватило бы одного взгляда, чтобы уверенно заявить:
— Да-а-а, "зековский" лагерь! — но полного сходства не было: бараки не имели "горожи" из колючей проволоки и не было сторожевых вышек числом четыре по углам периметра. Отсутствовали и "главные ворота".
Какими словами рассказать о том, что испытал в первый раз, когда в октябрьскую чёрную ночь волки подошли, чуть ли не к самому порогу казармы? И когда всего только у одного "военнослужащего", Ивана, настоящего таёжного охотника возрастом за тридцать, есть одностволка шестнадцатого калибра? И он палит из неё во мрак на волчий вой?
Ерунда, волки в казарму проникнуть не могут, это понял быстро, но как военнослужащий ухитрился пронести одноствольное охотничье оружие в воинскую часть — такое и до сего дня остаётся для меня загадкой. С другой стороны: почему и не иметь старенькую одностволку? Жили мы вольно, свободно: какие могут быть дополнительные требования и спросы "соблюдения воинского устава", если воины "славным трудом укрепляют обороноспособность страны" всего лишь за одно пропитание!?
Днём, на делянке, над нами надзирал "взводный" сержант. Надзор был номинальным, поэтому призывы-приказы "хватит перекуривать, приступайте к работе!" очень часто "военнослужащими первого года службы" молча, без возражений, игнорировались. Даже я, пожалуй, самый молодой из всех, ничего удивительного в явном непослушании не видел: в основной массе "призванные" были старше сержанта, да работа на лесосеке для них была не в диковинку.
Мною, "технарём низшего разряда", управляли двое: ротный, непосредственный командир и майор, "технарь", ответственный за всю технику в батальоне. За всё время работы в роли наблюдающего за пилами, видел майора всего пару раз:
— Со станцией всё нормально?
— Нормально, товарищ майор! — можно было называть майора по имени-отчеству, такое поведение никак не тянуло на "нарушение субординации", но "армия — это армия", какой бы она не была и чем бы не занималась. Мои товарищи валили лес и могли считать себя настоящими "сапёрами", а вот я званием "сапёр" не мог гордиться потому, что в такой области "сапёрного искусства", как валка деревьев, далеко отошёл в сторону. Тот факт, что на первых месяцах службы с помощью двуручной пилы в паре с худосочным, маленьким азербайджанцем мы завалили десяток лесин диаметром двадцать сантиметров каждая, никак не давал мне права называть себя "сапёром". Но если бы кто-то из высокого начальства удумал из меня сделать настоящего сапёра-подрывника, специалиста по радиоминам, то лучшего и прилежного ученика, чем я, они бы не нашли: "ламповую" электронику уровня тех лет я всё же знал неплохо.
Иногда на делянке появлялся "гражданский" человек и было очень странно видеть его: человек из другого мира! Мать родная! Всего год прошёл с того момента, когда и я был "гражданским", но почему всего один год изоляции от внешнего мира снабдил меня другим зрением!?
