Петр Портий спорил с матерью не три дня, а все пять, выказывая при этом недюжинную силу воли и поразительное красноречие.
Констанций удрученно поник, услышав ошеломительное известие, Нуминций умоляюще глядел на Петра печальными серыми глазами, а Плацидия тем временем собиралась с мыслями. Она не питала никаких иллюзий относительно искренности намерений новообращенного христианина, однако, хорошо зная сына, настороженно отнеслась к его решению. Сначала она подробно расспросила Петра. Он рассказал ей о Мартине и о своих видениях.
– Скажи, Господь повелел тебе оставить Сарум язычникам на растерзание? – спросила она, внимательно выслушав сына. – Неужели ты покинешь родителей на произвол судьбы? Разве не сказано в Библии: «Чти отца твоего и матерь твою»?[11]
Понимая, что бесполезно подвергать сомнению истинность веры Петра, Плацидия мудро предложила истолковать его видения несколько иначе.
– Да, Господь повелел тебе пасти Его овец, но откуда ты знаешь, что под овцами подразумеваются ирландские язычники? Их и в Саруме предостаточно, – напомнила она. – Наше поместье тоже нуждается в защите.
Петр упрямо стоял на своем.
– Судьба Сарума в руце Божией, – заявил он. – Мы должны защищать град Господень, а не творение рук человеческих.
– Но ведь Господь не требовал от тебя безбрачия, – сказала Плацидия.
– Мои слабости мне ведомы, – ответил Петр. – Женщины отвлекут меня от Бога.
Разговор продолжался до рассвета. Плацидия отчаялась – все ее мольбы разбивались о непроницаемую, спокойную убежденность сына. «Ох, пусть даже женился бы он на Сулицене, наследниками бы обзавелся…» – с горечью думала она. Не важно, было его обращение результатом очередного юношеского порыва или истинным призванием, – если Петр уедет в Ирландию, то наверняка погибнет.
– Ты и впрямь уезжаешь через три дня? – со вздохом спросила Плацидия.
Петр решительно кивнул.
В беседу жены с сыном Констанций не вмешивался. Его весьма обрадовало обращение Петра в христианскую веру; кроме того, он сразу сообразил, что с отъездом сына станет полновластным владыкой Сарума и сможет изгнать из дуна проклятых германских наемников, – христианские владения должны защищать христиане, и Констанций всем покажет, как это делается. На радостях он напился и задремал.
Нуминций сидел молча, изредка моргая. Ближе к рассвету глаза его закрылись, и он уснул, где сидел.
Наконец все разошлись.
У себя в спальне Петр начал готовиться ко сну, причем делал это своеобразно.
Он скинул с кровати тюфяк и подушки, снял с нее деревянную решетку и уложил на каменный пол. Потом юноша разделся – под одеждой оказалась власяница, которую он выпросил у Мартина; жесткая шерсть нещадно колола нежную кожу, но Петр терпел. Он, дрожа от холода, улегся на дощатую решетку. Босые ноги заледенели, однако Петр, помня, что все великие христианские богословы умерщвляли плоть, терпел что было сил.
Наутро Плацидия, заглянув в комнату спящего сына, с трудом сдержала вздох.
На следующий день Петр отправился в дун.
Юноша проехал мимо лагеря германцев, не обращая внимания на их любопытные взгляды, и подошел к лачуге у дальней стены крепости, где жил Тарквиний.
Старый пастух робко выглянул из хижины – после вчерашних событий все в Саруме узнали о странном поведении господского сына, мало ли что он еще учудит…
– Принеси мне языческого идола! – повелительно изрек Петр, кивая на стоящее рядом святилище Сулии.
Тарквиний неохотно вынес каменную фигурку.
– В Саруме больше не будут поклоняться языческим богам, – объявил Петр. – Дай сюда гнусного истукана, я его разобью.
Старик прижал фигурку к груди:
– Не отдам!
Петр, изумленный неповиновением старого пастуха, зловеще пригрозил:
– Отдашь, иначе тебе не поздоровится!
Тарквиний промолчал, не отрывая рук от груди. Глаза старика злобно сверкнули. Петр запоздало вспомнил, что пастух слывет колдуном, но сейчас это не испугало юношу.
– Что ж, ежели так, то я навсегда изгоняю тебя из Сарума. Забирай свои пожитки и ступай прочь! – холодно заявил он.
Тарквиний молча скрылся в хижине, чуть погодя вышел с котомкой на плече и направился по дороге к заброшенному поселению Сорбиодун в долине, а оттуда – к речному берегу. Старик отвязал лодку и поплыл вниз по течению. Когда лодка вышла на стремнину, он повернулся и пробормотал, поглаживая каменную фигурку:
– Я еще вернусь, Петр Портий, и она тоже вернется. Но твои христианские глаза нас больше не увидят.
За земляным валом дуна к небу тянулся дым: Петр поджег хижину пастуха и крохотное святилище.
Несколько часов спустя юноша приехал к Сулицене. Она, одетая в тонкое льняное платье, перехваченное поясом на талии, встретила Петра у порога. При виде милого большеглазого лица в юноше вспыхнуло желание.
Сулицена шагнула вперед, ожидая, что он спешится, однако Петр дрожащей рукой перехватил уздечку и замер.
Девушка удивленно разглядывала его тонзуру.
– Я уезжаю в Ирландию, – холодно заявил он и вкратце рассказал о своем обращении в христианство и об обете безбрачия.
– И теперь до конца жизни ты не разделишь ложе с женщиной? – недоверчиво спросила Сулицена.
Он кивнул.
