Причин для опасений было множество. Подозрительное отношение к иудеям усилилось при подготовке Крестового похода короля Ричарда II, неприязнь горожан переросла в ненависть, начались мятежи. В Йорке сто пятьдесят иудеев, запертых в городской башне, покончили с собой, убоявшись разъяренной толпы. Чтобы успокоить население, потребовалось вмешательство короля, который издал несколько дополнительных указов о защите иудеев.
Однако же тальи неуклонно росли, а когда Ричард Львиное Сердце попал в плен, возвращаясь из Святой земли, одну иудейскую общину обязали выплатить в счет его выкупа пять тысяч марок – в три раза больше, чем жителей Лондона, крупного торгового города и порта. Преемник Ричарда, Иоанн Безземельный, еще боль ше увеличил налоги.
Тем временем Церковь провозгласила ростовщичество презренным занятием, несовместимым с христианскими добродетелями, и объявила его мздоимством. Таким образом, король Англии оказался в странном положении: формально он признавал требования Церкви, но, увеличивая размер тальи, пользовался всеми преимуществами иудейской финансовой системы, которая находилась под его защитой, а значит, сам превратился в мздоимца.
Несмотря на многочисленные недостатки, устройство иудейской общины было отлично налажено; в ней существовали свои суды и казначейство; по королевскому указу в городах, в том числе и в Уилтоне, создавались архивы для хранения документов обо всех сделках с участием иудеев.
Семья Аарона обосновалась в Уилтоне сто лет назад и занимала влиятельное положение в городе. Сам Аарон был хорошо знаком с Годфруа и Шокли; дед его любил подолгу беседовать с доблестным Ранульфом де Годефруа, а отец ссудил небольшую сумму Эдварду Шокли, когда тот решил начать дело в новом Солсбери. Неудивительно, что обе семьи решили воспользоваться услугами ростовщика и сейчас.
– Позволь спросить, – серьезно сказал Аарон, обернувшись к Эдварду, – у тебя есть надел и ткацкая мастерская в городе. Кто будет вести новое дело?
– Мой сын Питер, – ответил Эдвард.
Аарон внимательно посмотрел на юношу – в Питере чувствовалась некоторая порывистость, свойственная молодым людям.
– Что ж, тебе придется за ним присматривать, – заметил ростовщик и направился к своей лошади.
Годфруа и Шокли растерянно переглянулись – Аарон не упомянул о самом важном условии.
– Погоди! – остановил его Эдвард и с запинкой напомнил: – Ты же ставку не назвал.
– Ох, я и забыл, – усмехнулся иудей. – Весьма неосмотрительно с моей стороны. Для вас ставка обычная.
Начинающие предприниматели вздохнули с облегчением – на такую удачу они и не надеялись.
В XIII веке бурный рост промышленности и сельского хозяйства привел к недостатку наличных денег, и процентные ставки на ссуды были очень высоки. Обычная ставка составляла одно-два пенни за фунт в неделю, что соответствовало годовой ставке от двадцати одного до сорока трех процентов. Как только король увеличил налоги на доходы ростовщиков, ставки подскочили до шестидесяти, а то и до восьмидесяти процентов от ссужаемого капитала. Впрочем, христианские ростовщики и менялы из Ломбардии и Кагора требовали в залог имущество, в полтора раза превышавшее сумму ссуды, которую следовало вернуть до конца года, то есть ставка составляла около пятидесяти процентов за несколько месяцев, однако же землевладельцы и торговцы с готовностью платили несоразмерно высокие цены. Аарон давно знал семейства Шокли и Годфруа, поэтому брал с них сравнительно скромную по тем временам ставку – двадцать пять процентов годовых.
Аарон и Годфруа вскочили на лошадей, Шокли с сыном уселись в повозку и все неспешно вернулись в город.
По дороге Эдвард Шокли повернулся к сыну и прошептал:
– Строительство начнем немедленно. Считай, мы разбогатели.
Питер кивнул и чуть заметно улыбнулся, твердо уверенный в том, что добьется успеха в задуманном предприятии, а потом женится на Алисии. Вряд ли ле Портьер откажется выдать дочь замуж за владельца мельницы.
Мельница, о которой думал юноша, не имела отношения к зерну. Годфруа и Шокли решили заняться самым доходным занятием того времени – производством сукна.
Ткачество, известное с древнейших времен, за две тысячи лет почти не претерпело изменений. Сначала овец стригли, руно трепали и вычесывали частым гребнем и кардами – досками с зубьями разной формы и толщины, – чтобы распрямить волокна, а потом отмывали от жира и грязи и тщательно просушивали. После этого шерсть пряли вручную – свивали в нитку с помощью веретена, потому что прялки еще не изобрели, – затем сматывали в мотки и лишь тогда приступали к ткачеству.
Устройство ткацких станков тоже не изменилось: кросны представляли собой вертикальный брус, на который накидывались нити основы, утяжеленные небольшими грузиками, а нити утка пропускались между нитями основы и для плотности прибивались особым ручным приспособлением – бёрдом. Монотонный процесс повторялся тысячекратно, полотно медленно, дюйм за дюймом, увеличивалось, пока работник не доходил до конца нитей основы.
