Непочтительные высказывания о благочестивом монархе Питер счел чуть ли не богохульством, однако взгляды Годфруа разделяли многие его современники – и знать, и крупные промышленники. Король мечтал об утраченных владениях, но его вассалы о них давно забыли. Недовольство баронов вызывали сводные братья короля и многочисленные французские родственники, которых назначали на доходные должности и щедро одаривали землями. Король облагал баронов непомерными щитовыми сборами, а бароны, в свою очередь, взимали их со своих рыцарей-вассалов. Впрочем, недавнее требование денег бароны сочли чрезмерным и напомнили Генриху о существовании Великой хартии вольностей, которая ограничивала его власть. Годфруа не стал говорить Шокли о слухах, что бароны, возмущенные произволом, собираются избрать совет четырех и ограничить королевскую власть.
Для сына провинциального торговца такие рассуждения граничили с изменой. Питер не знал, что и думать, однако понимал, что расточительность короля разоряет его подданных, в том числе и семейство Шокли. Чтобы не допустить этого, необходимы решительные действия.
Два месяца спустя тяжелые дубовые бревна, из которых должны были сделать валяльные колотушки, по-прежнему лежали на земле; на берегу высились нетронутые груды строительного камня. Наконец в поместье Годфруа снова приехал Аарон.
– Я привез вам деньги, – объявил он. – Но если король снова увеличит талью, эта сумма станет моей последней ссудой.
– А ставка увеличилась? – спросил Годфруа, зная, что иудейским ростовщикам придется увеличить процент, под который выдавались деньги.
– Для вас ставка остается прежней, как и уговаривались, – ответил Аарон.
Жоселен де Годфруа вышел в гардеробную, где хранилось его самое ценное имущество, и, вернувшись, торжественно протянул ростовщику небольшой томик в сафьяновом переплете – полученный от прадеда французский перевод «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского.
– На память о нашей встрече, – сказал рыцарь.
Аарон с благодарностью принял дар.
Через два дня в поместье прискакал гонец от Аарона из Уилтона и с поклоном передал Годфруа небольшой сверток, в котором оказалась еще одна книга – собрание басен под названием «Лисьи сказки», написанных иудеем из Оксфорда; автора звали Берекия ха-Накдан, или, на английский манер, Бенедикт Грамматист. Басни, переведенные на французский, были роскошно иллюстрированы.
«Гордец он, подарков так просто не принимает», – мысленно усмехнулся Годфруа и на следующий день сказал Эдварду Шокли:
– Теперь можно начинать строительство.
Осмунд так и не понял, почему Бартоломью, его угрюмый наставник, вдруг невзлюбил своего подопечного. Случилось это примерно через год после начала ученичества Осмунда.
Вечером после работы мальчик сидел у огня в домике каменщиков и наводил последний лоск на лебедя, вырезанного из цельного куска дуба, – фигурку предстояло укрепить на одной из массивных дверей в авонсфордской усадьбе Годфруа. Один из каменщиков заметил, что делает Осмунд, внимательно осмотрел фигурку и подозвал приятелей.
– Да, у него прекрасно получается, – согласились они и пообещали, что научат мальчика резать по камню.
С того вечера жизнь Осмунда волшебно переменилась. С ним несколько раз беседовал Роберт, помощник и заместитель мастера Николаса из Или, а старшие каменщики окружили мальчика вниманием и часто подзывали к себе, показывая различные приемы обработки камня и объясняя секреты ремесла. Гильдия средневековых каменщиков держалась на тесной сплоченности, взаимопомощи и поддержке.
Бартоломью знал и умел многое, к праздности был не склонен, трудился старательно, однако не отличался ни богатым воображением, ни талантом камнереза, а потому удивительные способности ученика его раздражали. Он начал придираться к работе мальчика и несколько раз жаловался мастерам, однако, почувствовав неприязненное отношение старших каменщиков, перестал к ним обращаться. Осмунд все меньше и меньше нуждался в советах своего угрюмого наставника.
Три месяца спустя Бартоломью совсем забросил обучение своего подопечного, а к Михайлову дню и вовсе начал строить каверзы: то оставит с подветренной стороны горку толченой извести, чтобы едкую пыль задуло Осмунду в глаза, то подменит камень, над которым трудился мальчик. Поначалу Осмунд не замечал подвохов, но потом сообразил, что всякий раз, как дело не идет на лад, Бартоломью появляется, словно бы невзначай, и строго распекает ученика, поглядывая на него с плохо скрытой злобой и до крови расчесывая гнойный волдырь на шее.
Впрочем, Осмунд не обращал внимания на придирки. Время ученичества стало для него самым счастливым в жизни. Весна сменялась летом, лето – осенью, осень – зимой, Осмунд рос и наливался силой, но основными вехами для него служили его собственные достижения: он точно помнил день, когда стал опытным распильщиком, и день, когда научился верно обтачивать камень.
