– А сами где жить будете?
– Не знаю, – пожал плечами Уилсон.
Мэри задумчиво хмыкнула:
– Мне работники нужны. Давай я твой надел куплю, только вы здесь останетесь, будете у меня работать четыре дня в неделю. Договорились?
Малыш Уолтер обрадовался: значит, никуда уезжать не придется. Однако Джон Уилсон, побледнев от злости, процедил сквозь зубы:
– Нет, я свободный человек, фримен. Не хочу становиться твоим вилланом.
– По-другому не получится, – невозмутимо ответила Мэри. – Тебе же все равно работа нужна.
Обнищавшие фримены часто нанимались в работники к землевладельцам-лендлордам, что фактически делало их зависимыми крестьянами, вилланами, которые отрабатывали повинности в пользу своего хозяина. Нередко виллан, накопив денег, выкупал свою свободу. Однако же Джон Уилсон пришел в ярость при мысли о том, чтобы пойти в услужение к ненавистным Шокли.
– Дом оставлять не придется, – добродушно напомнила Мэри.
Джон Уилсон понуро кивнул. Малышу Уолтеру стало жаль родителей, и он по-детски осерчал на странную женщину, которая заставила их делать то, чего им не хотелось.
– Будь по-твоему, – угрюмо буркнул Джон.
– Вот и славно, – улыбнулась Мэри и, заметив на шее Кристины золотую цепь, с интересом спросила: – Ожерелье тоже продаешь?
Кристина сжала украшение, словно кто-то пытался содрать его с шеи, и расстроенно кивнула:
– Ага.
– Тогда я его возьму, – заявила Мэри, считая, что делает Уилсонам одолжение, – украшений она в жизни не покупала.
Как только Мэри ушла, лицо Джона Уилсона исказила злобная гримаса. Уолтер навсегда запомнил ярость, полыхнувшую в глазах отца, и его гневное восклицание:
– Ничего, дай срок, и мы надел вернем! И у проклятых Шокли имение отберем, и сукновальню тоже! Ежели у меня не выйдет, у тебя обязательно получится, затверди это накрепко.
Отцовский завет Уолтер Уилсон запомнил на всю жизнь.
Рожер де Годфруа был транжирой. Два поместья, унаследованные от Жоселена, приносили прекрасный доход; при жизни старый рыцарь во всем потакал внуку, с удовольствием отправлял его на турниры, покупал ему достойное снаряжение и роскошные одеяния, подобающие знатным господам. После смерти деда Рожер не изменил своему образу жизни – в свите короля ходил войной на Уэльс, сражался на рыцарских турнирах и давал великолепные пиры в авонсфордском маноре. Все это стоило немалых денег, однако доходов поместий хватало. На одном из турниров Рожер встретил девушку, дочь знатного, но обнищавшего рода из Корнуолла – необычайную красавицу с копной каштановых кудрей и ярко-синими глазами. Разумеется, он взял бесприданницу в жены, ни в чем ей не отказывал, дарил богатые наряды и украшения, привезенные из Лондона. Супруги де Годфруа по праву считались самой красивой парой в Саруме. Доходов имений теперь едва хватало. Рядом с манором Рожер разбил сад, обнесенный высокой стеной, и посадил в нем тутовник, орехи, розы, виноград и ивы. К счастью, он так и не собрался пристроить к манору новый пиршественный зал. Вдобавок он привык щедро жертвовать больницам и монастырям – впрочем, на это доходов уже не оставалось.
Так, понемногу, не сразу, а за годы, скопились большие долги.
С введением дурной пошлины цены на шерсть упали и доходы имений резко уменьшились. Рожер обругал своего управляющего, но предпринимать ничего не стал.
К 1300 году положение дел в имениях значительно ухудшилось, а еще через пять лет стало безнадежным.
Рожер, не будучи глупцом, прекрасно понимал грозящую ему опасность, но продолжал оставаться образцовым рыцарем, щедрым и галантным. Он, как и многие аристократы в последующие века, поддался уговорам внутреннего голоса: «Ежели не будешь вести себя, как подобает знатной особе, тебя не будут уважать».
К тому времени у Рожера де Годфруа было две дочери и малолетний сын. Дочерей следовало выдать замуж, а сыну обеспечить наследство. Рожер, образцовый рыцарь, видел лишь один выход из создавшегося положения. «Состояние можно вернуть лишь доблестью и отвагой», – решил он.
Увы, он не успел принять участие в военных кампаниях в Шотландии против Уильяма Уоллеса и Роберта Брюса[25] – дела задержали его в Авонсфорде, – но теперь медлить было нельзя.
– Надо, чтобы меня заметил король или его вельможи, – сказал Рожер жене.
В 1305 году в Саруме проходил очередной турнир – состязались рыцари Уилтона и старого замка на холме. На турнир собрались рыцари из всех уголков страны. Клирики турниры недолюбливали – при большом скоплении вооруженных людей всегда вспыхивали стычки, а горожане, при поддержке мэра и городских советников, с недавних пор отказывались платить подать епископу. Напрасно соборное духовенство грозило отлучить от Церкви нарушителей порядка – Сарум охватило всеобщее безудержное возбуждение.
– Наконец-то мне повезло! – воскликнул Годфруа.
На турнир авонсфордский рыцарь, облаченный в роскошные доспехи, явился на великолепном сером жеребце в сопровождении сквайра и двух пажей. Щит и плащ-сюрко Рожера украшал фамильный герб де Годфруа – белый лебедь на червленом поле.
