Мэри раздраженно ушла, подозревая, что ее обвели вокруг пальца, и много лет досадливо морщилась при любом упоминании о ссудах и иудеях-ростовщиках, будто все связанное с деньгами подрывало устои ее христианской веры.
В то время в Саруме жил старый францисканский монах, ужасно раздражавший всех жителей округи. Безобидный старик отличался чудным нравом и утверждал, что ему сто лет. Священники на соборном подворье с трудом выносили его присутствие. Тяжелый труд и нищенское существование оставили на францисканце свой отпечаток: согбенная спина, беззубый рот, ввалившиеся глаза. Он часто сидел у входа на подворье и не привлекал особого внимания до тех пор, пока не начинал проповедь. Тогда спина его распрямлялась, глаза возбужденно блестели, а высокий, пронзительный голос разносился по соборной площади.
Проповедовал он всегда одно и то же:
– Побойтесь Бога, вы, горожане, и вы, священники! Град погряз в грехе гордыни! Трепещите, несчастные, ибо Господь вас покарает, ежели вы не смиритесь и не покаетесь во грехе. Вы строите башню, что подпирает небеса, аки башня Вавилонская! Вы возвели каменный храм, но презрели Господа нашего! Вами движет гордыня и тщеславие! Но Господь всемогущ, Он повергнет в прах и вашу гордыню, и вашу башню!
От подобных слов каноники вздрагивали, но францисканца не прогоняли. Опорные колонны гнулись под весом массивных башенных стен, но башню еще предстояло увенчать высоким шпилем – во славу Господа. Увы, многие горожане буквально воспринимали проповеди старика, а уличные мальчишки бегали следом за канониками с криками: «Гордыня! Гордыня!»
Безумный проповедник никогда не просил милостыни, но прохожие швыряли ему монетки, опасаясь подходить слишком близко, а Питер Шокли часто останавливался и подолгу беседовал со стариком. Шокли утверждал, что они с францисканцем – ровесники, но ему не верили. Лоб проповедника пересекал длинный уродливый шрам.
По весне Осмунд Масон внес самый ценный вклад в строительство собора. Впрочем, об этом никто не подозревал, что приносило старому резчику странное удовлетворение.
В нормандском замке на меловом холме в Олд-Саруме теперь располагалась тюрьма; там же стоял гарнизон, на рыночной площади собирались торговцы, а жители старого города посылали своего представителя в парламент. Обитатели Солсбери редко заглядывали на холм, открытый всем ветрам, хотя в старом храме епископа Рожера по-прежнему служили обедни. Теперь Олд-Сарум стали называть цезаревой крепостью, ошибочно принимая за римское поселение стены древнего форта, а не исчезнувшие развалины Сорбиодуна у реки.
Осмунд любил приходить на меловой холм. Старый резчик закончил резные украшения Кларендонского дворца – замысловатые изображения зверей вокруг двери, – но с тех пор работы ему не предлагали. Заброшенный нормандский замок навевал на Осмунда умиротворение; каменщик взбирался на крутой холм над рекой и подолгу стоял на земляном валу, глядя на новый город вдали. Однажды в куче щебня у разрушенной сторожки привратника Осмунд подобрал странный серый булыжник размером чуть больше кулака. Резчик ощупал камень короткими толстыми пальцами и радостно улыбнулся – на ладони покоилась грубо вырезанная фигурка нагой пышногрудой женщины с тяжелыми чреслами.
Изображение Акуны, жены древнего охотника, вот уже восемь веков не видело света. Язычник Тарквиний сначала увез изваяние в верховья реки, а потом тайно вернулся и спрятал его в Сорбиодуне; затем римское поселение забросили, а опустевшие дома разобрали – камень использовали для строительных надобностей. Нормандские зодчие, перенося щебень на холм, ненароком подобрали фигурку, и она долгое время пролежала в стене одного из домов, до тех пор пока ее не обнаружил старый резчик.
Он унес фигурку домой, в Авонсфорд, и несколько дней раздумывал, что делать с изваянием.
Вопреки опасениям Осмунда соборная башня не обрушилась, хотя осадка величественного храма продолжалась. Старый каменщик притворно ворчал и по-прежнему корил строителей, но втайне радовался, что собор выдержал нагрузку и что искусным резным украшениям ничто не угрожает.
Спустя несколько дней, выждав, когда сгустятся сумерки, Осмунд отправился в собор. Строители уже завершили дневные труды и удалились на покой; соборное подворье опустело. По длинной лестнице Осмунд вскарабкался на верхний ярус собора – сначала к верхушкам арок, потом в клересторий над ними, а затем и к самим сводам, на самый верх. Сквозь окна струился свет догорающего заката. В полутемном нефе никого не было. Осмунд заметил полуприкрытую дверь, ведущую к одной из четырех винтовых лесенок башни. По узким ступеням он поднялся на сорок футов, к первому лестничному пролету, огороженному балюстрадой, откуда открывался прекрасный вид на город. В небе зажглись первые звезды. На стене Осмунд заметил одно из своих изваяний – собачью голову.
– Как башню строить, так я недостоин, а как моей резьбой украшать – так с удовольствием, – недовольно пробурчал он и, тяжело дыша, вскарабкался выше, на самый верх башни, на высоту двести двадцать футов.
