– Нет, сэр, это мистера Джонса усадьба.
– А где это?
– В Эйвонсфорде, сэр.
Ральф понимающе кивнул, – похоже, поле лежало на самой окраине Эйвонсфорда.
– Значит, ты пугалом работаешь? – улыбнулся он.
– Ага.
– А как тебя зовут?
– Годфри, сэр. Даниэль Годфри.
– Что ж, приятно познакомиться, Даниэль Годфри, живое пугало.
Бедняцких детей часто нанимали за гроши отпугивать птиц в полях; вот и этот мальчуган всю весну проведет в поле, не позволяя птицам выклевывать зерно из вспаханной земли.
Ральф задумчиво спустился в долину. Путь его лежал мимо заброшенной крепости на холме – там, у старого вяза, обычно проходили встречи трех избирателей Олд-Сарума, отправлявших в парламент двух депутатов. Сейчас под вязом стоял человек с альбомом в руках. Ральф решительно направился к нему.
Джон Фишер, епископ Солсберийский, за восемнадцать лет, проведенных в Саруме, всячески заботился о делах епархии. В помощь бедствующим сельским священникам он возродил незаслуженно забытую должность окружного викария, однако Портиаса возвышать не стал, что весьма обрадовало Ральфа. Сам епископ происходил из семьи священников, а его племянник, тоже Джон Фишер, впоследствии ставший архидиаконом Беркширским, жил в особняке Леденхолл на соборном подворье, по соседству с епископским дворцом.
Живописец Джон Констебль, приятель Джона Фишера-младшего, пристально вглядывался в развалины древней крепости. С Фи шерами его связывала давняя дружба; они переписывались вот уже двадцать лет. Констебль часто приезжал погостить в Солсбери. Именно величественный собор и пленительные окрестности Са рума вдохновили художника на создание его знаменитых картин и акварелей. В тот день Констеблю довелось встретить своего самого чистосердечного критика.
Под грифелем художника рождалось изображение: вдали, на холме, – живописные развалины старой крепости, на переднем плане – стада овец.
Ральф, взглянув на эскиз, не смог сдержать возмущение:
– Мистер Констебль, так не годится! Ваши пейзажи чересчур жизнерадостны. Ваша кисть превращает Сарум в романтическую пастораль, а ведь на самом деле…
Тут он рассказал ему о мальчике-пугале и напомнил об ужасающих условиях труда бедняков.
– Почему ваши картины этого не отражают?!
Констебль промолчал. Ральф, охваченный горячечным возбуждением, повел рукой в сторону Олд-Сарума и воскликнул:
– К вашему сведению, живописные руины, которые вас так восхищают, – одно из гнилых местечек. Именно оттуда в парламент отправляют двух депутатов. Неужели вы желаете увековечить этот отвратительный символ на ваших полотнах?!
Минут пять Ральф разглагольствовал о насущной необходимости реформ.
Наконец Констебль устало вздохнул:
– Увы, я всего лишь живописец. Хотя, должен признать, меня тоже тревожит положение дел в стране…
Впоследствии Ральф, рассказывая детям об этой знаменательной встрече, с гордостью напоминал:
– Обратите внимание, в поздних работах Констебля сквозит тревожная напряженность. Особенно это заметно в сарумских пейзажах художника. Наверняка он прислушался к моим словам.
К обеду Ральф вернулся на тихое сонное подворье и заглянул в собор, где недавно восстановили старинные витражи в высоких стрельчатых окнах над западным входом; яркие стекла радугой переливались в лучах заходящего солнца. Свершилось то, чего каноник Портиас добивался долгие годы: собору вернули его великолепное украшение.
– Пожалуй, в этом наши взгляды сходятся, – с улыбкой пробормотал Ральф.
В старости, рассказывая об этом дне, он всякий раз объяснял:
– Я словно бы в одночасье увидел весь Сарум – все, и плохое и хорошее, и величие прекрасного собора, и страдания нищих крестьян. Поэтому я этот день на всю жизнь запомнил.
В 1830 году в Саруме случилась трагедия, вселившая ужас в сердца жителей Солсбери. Впрочем, для Ральфа Шокли произошедшее не стало неожиданностью.
В ноябре 1830 года сарумские крестьяне взбунтовались.
Само по себе восстание никого не удивило – подумаешь, мятеж. На севере луддиты то и дело разрушали фабрики и заводы, ломали оборудование. Изредка бунты вспыхивали и в Саруме – ткачи требовали повысить заработную плату или отказывались устанавливать ненавистные машины.
– Они всегда своего добиваются, – говорил Мейсон.
На этот раз все было гораздо серьезнее. Вот уже второй год подряд выдался неурожайным. В усадьбах стали появляться механические молотилки, что вызвало недовольство крестьян. Волнения в Саруме начинались разрозненно, мелкими вспышками – по всему Уилтширу и Гемпширу крестьяне жгли в полях скирды и ломали молотильные машины.
– Грядет революция! – мрачно заявил каноник Портиас.
– Не революция, а аграрная реформа, – возразил ему Ральф.
Оба оказались не правы.
23 ноября 1830 года на северо-восточной окраине Солсбери, в мес течке под названием Бишопсдаун, собралась огромная толпа. Крестьяне и батраки уничтожили молотилку на поле, а затем двинулись к городу.
– Там несколько тысяч человек, все вооружены чем попало! – крикнул Ральфу какой-то священник, торопливо сворачивая с Хайстрит на соборное подворье. – Нас всех убьют! Городские власти уже подняли йоменский полк…
