Наконец я нахожу подходящий камень. Кони больше не обращают на меня внимания, пока я неловко – нога начинает болеть всерьез – ползаю по земле: один маркер в руке, два в зубах. Я рисую куропатку, окруженную кучей птенцов, одинаковых, в черно-рыжую полоску кружочков с клювиками и лапками-палочками. Все такие пухлые, веселые, целые. Я обрамляю их треугольниками и группами точек.
Распрямляюсь, потирая поясницу и кренясь набок: опираться на ногу уже больно. Сейчас бы тех таблеток, которыми накормили после скачек Саньку… Поляна зеленым языком свисает в далекое ущелье. С одной стороны – кедрач и перевал, с которого мы с Асей пришли сто лет назад. С другой – белые скалы и расщелина, в которую, наверное, должны были уйти вместе, да только со мной что-то не заладилось. Вот и все. Рассчитывать чужие силы больше не надо, примеряться к чужой усталости – тоже. Могу уехать прямо сейчас. Выпью кофе, выкурю еще одну сигарету и свалю.
…А тропа, между прочим, упирается в курумник, словно даже звери заканчивают свой путь на отравленной зеленой лужайке. Никаких развилок, никаких следов в обход. Придется выбираться вслепую, и черт знает, чем это может закончиться.
Но меня это не волнует – волноваться мне больше не за кого.
Костер давно должен был прогореть, но над стоянкой поднимается прозрачный дымок, его запах мешается с чем-то вкусным, и кто-то, полускрытый кедровыми ветвями и жимолостью, бродит вокруг огня, позвякивая посудой. Дыхание перехватывает, и внутренности обращаются в трепещущую невесомость.
– Да чтоб тебя! – ору я и пускаюсь бегом. Ушибленная нога подламывается, и я заваливаюсь на задницу. Я сижу в мокрой траве, смеюсь и размазываю по лицу пыль, сажу и слезы. Несколько секунд рыдаю, по-настоящему, не сдерживаясь, а потом снова хохочу и хлюпаю носом. Вот же дура, думаю я. Дура, паникерша, истеричка, мозгов нет – считай, калека, и не пора ли засунуть воображение куда подальше? Я снова смеюсь, всхлипываю и кое-как поднимаюсь на ноги. «Блин, Аська, напугала до усрачки», – бормочу я и торопливо хромаю к костру.
Запах вкусного становится сильнее, а фигура, бродящая вокруг огня, увеличивается, разбухает, огрубляется. Я все еще верю, что это Ася, но какая-то часть меня знает, и внутри уже не счастливый вакуум – ледяной свинец. Разочарование вдавливает меня в землю тяжкими ладонями. Ноги начинают волочиться, а руки, заранее растопыренные для неловких объятий, безвольно повисают. Этот запах. Тошнотворный, приторный запах какао…
Я медленно и беззвучно подхожу к костру, но сидящий спиной ко мне Панночка чует. Панночка оборачивается, и его заранее приготовленная улыбка тает. Наверное, он тоже чувствует себя придавленным, обнаружив вместо Аси – меня, и эта мысль вызывает холодную мстительную радость. Панночка встает, досадливо морщась, как будто распахнул дверь любимой, а обнаружил за ней полузнакомую докучливую соседку. Сейчас спросит, где Ася, и тогда я взорвусь. Я прикрываю глаза; под веками плывет синее пламя, в ушах стучит, будто разлетаются по лесу пластиковые осколки спаленного телефона. Спаленного телефона, разряженного телефона… Я вдруг понимаю, что расспрашивать меня Панночке незачем: если верить Асиной теории, теперь-то он до нее добрался. Я пытаюсь представить, как могут выглядеть отношения двух мертвецов, и бросаю попытку. Потом думаю: ничего у него не выйдет. Не пройдет он через эту зеленую лужайку.
– Здрасте, – осторожно говорит Панночка. – А Ася?..
И я не взрываюсь. Я остаюсь совершенно спокойной. Равнодушной. Никаких эмоций Панночка больше не вызывает, ни плохих, ни хороших. Чем бы ни обернулась эта встреча, никакой роли у него не осталось. Просто раздражающий бессмысленный мертвяк. Бродит тут. Мало ли кто по тайге бродит.
– Ася там, – я мотаю головой в сторону скал. – Аси больше нет. Для меня. А для вас… не знаю, сами разбирайтесь. – Меня вдруг одолевает желание рассмеяться. – Но вряд ли вы ее там достанете.
– Что вы имеете в виду?
– Ася погибла. Разве вы не этого добивались? Ася мертва. Но, кажется, ей все-таки удалось от вас отделаться.
Панночка недовольно поджимает губы.
– Не понимаю, почему вы считаете, что ей надо от меня отделываться. И зачем вообще лезете в чужую личную жизнь. Что касается…
– Да уж больше не полезу, – обрываю я. Слушать Панночку невыносимо: говорит, как протокол пишет, как она его терпела… – Ася умерла, понятно? Ася лежит там под кучей камней… – мой голос плывет, горло сводит судорогой, и подбородок начинает ходить ходуном. Лицо Панночки тает, будто растворяется в воде, и я быстро и сильно провожу кулаком по глазам. Этого он не увидит. Не позволю.
– Нет-нет, – говорит Панночка таким тоном, будто разъясняет мелкое недоразумение. – Ася совершенно точно не мертва. Я бы знал.
– Ну конечно, – устало соглашаюсь я, – я все выдумала.
