Так хочется есть, и никакая еда тут не поможет. Голод мучает меня не меньше, чем Саньку, но я не собираюсь говорить об этом.
Спать расходимся рано, под серым, тусклым, бесконечным дождиком, серые, тусклые и молчаливые. Планы на завтра никто не обсуждает — как будто завтра не существует. Проснувшегося было Панночку Санька забирает к себе, под натянутый под кедром маленький тент. К счастью, воссоединиться с Асей Панночка не пытается: то ли слишком умаялся, то ли не хочет выяснять отношения при чужих.
Под шатким светом подвешенного к потолку палатки фонарика я кое-как, с шипением и руганью обтираюсь влажными салфетками. Хорошо, что брала большую пачку, хорошо, что я запасливый хомяк, что бы об этом ни думали мои кони. Вздрагивая и подвывая от ледяных прикосновений, я вдруг понимаю, что могла плюнуть на эту несчастливую парочку, бросить обоих на Саньку. Сейчас бы как раз подъезжала к базе.
Мне просто (не захотелось) не пришло в голову уйти.
Моя досада такая же глухая и тусклая, как ночь снаружи. Наверное, я только думаю, что должна ее чувствовать. Для настоящих эмоций не хватает сосредоточенности. Ее не хватает даже на то, чтобы прочитать пару страниц и по-настоящему отключиться.
Я засыпаю в полной звуков ночи. Сквозь шорох мороси слышно, как переступают с ноги на ногу привязанные кони — Караш и Суйла. Увесисто перепрыгивают передними ногами спутанные кони — Бобик и второй, незнакомый, с той стороны Кучындаша. Эти двое жуют вовсю, смачно и сочно, изредка прерываясь на длинный фырчащий вздох. Слышно так, будто траву дерут прямо из-под палатки. Потрескивает умирающий костер. Кто-то бродит вокруг него, спотыкаясь, бормоча, побрякивая кружками и копаясь в пакетах. Кто-то шуршит тканью и бумагой, вжикает молниями, перебрасывается сонными репликами, снова бродит и кряхтит. Мощный храп сменяется недовольным ворчанием. По палатке пробегает луч фонарика. Когда же вы угомонитесь, давайте спите уже…
Мне снится всадник на вертикальном склоне, копыта, скользящие по осыпи, дрожащие от напряжения жилистые ноги в лоснящейся рыжей шерсти, бессильные вытолкнуть придавленное человеком тело наверх. Стоя на краю ущелья, я вижу, как передние ноги коня неумолимо отрываются от земли. Я хочу крикнуть, но страх сжимает горло, зато дико вскрикивает всадник и исступленно хлещет чомбуром по конскому крупу. Подстегнутый конь панически рвется вперед, но склон слишком крутой, он перевернется, они сейчас перевернутся; всадник запрокидывает лицо; я жду, что оно будет изуродовано ужасом, но оно равнодушно и неподвижно, как посмертная маска, и за миг до падения я понимаю, что это лицо — мое. Всадник и конь падают, падают, бесконечно летят к застеленному туманом дну ущелья. Заскулив от страха, я закрываю глаза и слышу отвратительный влажный хруст, как будто раскололся арбуз.
10
Я выбираюсь из палатки на рассвете и, кутаясь в куртку, бегу в кусты. Дождь перестал, но от промозглого холода стучат зубы. Хочется скорее нырнуть обратно в спальник, но меня мучает жажда. Чертов Санькин спирт. В оставленной у костра бутылке воды, конечно, нет. Снова волнами наплывает вонь подтухшей крови: может, размыло дождем хвою там, где разделывали тушу. Мне не до запахов. Судорожно поджимая ноги, чтобы не намокнуть, я устремляюсь к ручью.
Панночка лежит ничком на полпути между огнем и водой, вывернув голову и неловко поджав под себя руки. Идиоты, думаю я, придурок Санька, все-таки развели еще дозу, когда мы с Асей ушли. Вылакали, наверное, прямо под тентом. Рядом с головой Панночки земля особенно мокрая, темная и блестящая, и от нее несет пропастиной. Я уже все понимаю, но не хочу пускать это понимание в себя и продолжаю мысленно ругаться: взрослые же люди, а меры не знают, зачем Санька вообще столько взял (и догадываюсь тут же: затем, что страшно было). Ладно Санька, но этот-то — пьяный дурак, просто пьяный дурак, тащи его теперь досыпать… В луже вокруг Панночкиной головы как остров возвышается замшелый камень в два кулака величиной, и лишайники на нем черные и багровые.