Я впервые вижу мертвого человека так близко, так неприкрашенно. Он ужасающе материален и ужасающе очевиден. В нем столько же смысла, сколько в убившем его камне. Он похож на забытую вещь. Так иногда бывает: приходишь на стоянку, а там у костра лежит, например, шарфик или толстый яркий свитер, и ты вспоминаешь девушку из прошлой группы, которая этот свитер носила, любила его, наверное, но вот — держала в руках перед выходом, положила на минутку на бревно, да так и оставила. И не знаешь теперь, что с этим свитером делать: и на стоянке ему не место, и тащить его на базу просто так — только место в арчимаках занимать. По-хорошему надо бы вернуть, но вернуть-то уже некому, никак их не соединишь — этот чертов свитер и ту, которая его с такой радостью носила, и злишься на эту глупую тряпку и перекладываешь ее все дальше, чтобы не мозолила глаза.
Только вот человеческое тело — не свитер и не шарфик.
Стараясь ступать бесшумно, я подхожу к теперь совсем уже мертвому Панночке, аккуратно прихватываю камень рукавом куртки и приподнимаю, заглядывая на изнанку. Сквозь темный налет торфяной грязи на меня смотрят два коня, серый и мухортый, в окружении узора из палочек и спиралек. Я осторожно кладу камень на место. Уговариваю себя прикоснуться к шее Панночки, чтобы проверить пульс, но не могу себя заставить.
Наверное, надо разбудить Саньку, но сначала хочется спокойно подумать.
(Осталось четырнадцать сигарет. Хватит ли? Хватит — на что?)
Снова начинается дождь, и на этот раз всерьез. Я стою над Панночкой, быстро промокая, и смотрю, как крупные холодные капли разбивают очертания следов на тропинке и смывают чешуйки лишайника там, где его раздавил большой палец схватившей камень руки. Дождь на глазах размывает контуры истории о смерти Панночки, делая ее смутной и неопределенной.
Теперь, если захочется, я смогу говорить, что ничего не знаю.
…Со стоянки тянет дымом, и я возвращаюсь. Отдельные капли уже пробивают крону; не разгоревшийся толком костер шипит, и дым до слез разъедает глаза.
— Чего там зависла? — ворчливо спрашивает Санька. — Давай воду вешай.
— Я не за водой ходила. Слушай…
— А где тогда чайник?
Я пожимаю плечами и машинально осматриваю кострище. Хмыкнув, заглядываю за бревно. Поднимаю глаза на кедры и поляну за ними.
— Ну ты даешь, чайник продолбать, — бурчит Санька и закапывается в свой арчимак.
— Слушай… — повторяю я. — Там Панночка того… померла. — Я осознаю, что́ сказала, и в меня иголками впивается идиотский, неконтролируемый смех. — То есть помер. — Чтобы не захихикать истерически, приходится прикладывать такие усилия, что начинает ломить в горле
(не смотреть на лежащую на полу девочку на ней простыня у нее лицо как маска и закрыты глаза лучше на ольку глаза как плошки прядь выбилась из хвостика упала на глаза на нос наверное щекотно олька выпучивает глаза выпячивает губу сдувает волосы нельзя смеяться тяжесть тела девочки на полу давит на указательные пальцы нельзя смеяться перестань тяжесть вдруг исчезает получается правда получается смотри)
Санькины глаза становятся как плошки.
— В смысле — помер? Отрубился, что ли, прямо на ходу?
— В смысле — у него башка разбита и он умер.
Санька отшвыривает выуженный из арчимака армейский котелок и срывается с места.
— А еще Ася свалила, — негромко говорю я ему в спину. Он пока не заметил то, что уже вижу я: пропал не только чайник. Пропал весь мой набор посуды и пакет с Ленчиковым мясом. Исчезли остатки хлеба, истерзанная коробка с чаем в пакетиках, банка тушенки, до которой вчера так и не добрались. Под кедром больше не стоит Асина палатка. И Суйлы на поляне нет.
Лицо у Саньки посерело, рот прыгает и подергивается.
— Мы же бухие спать завалились, — говорит он. — Видать, пошел среди ночи отлить там или попить и поскользнулся.
— Да, наверное, — отвечаю я.
Он слышит недоверие в моем голосе и взвивается:
— Что, думаешь, я?!
— Знаю, что не ты, чушь не неси. — Санька слегка выдыхает, но смотрит на меня с подозрением. — Ты бы подрался, — говорю я. — Было бы слышно и видно.
— Ну да… — с нервной усмешкой кивает Санька. — Я ж под условкой хожу, — застенчиво объясняет он.
— Ну да, как иначе-то, — бормочу я под нос. Драка, травка, нелегальный ствол, браконьерство, стандартное меню, выбирай.
— Во не повезло мужику… — вздыхает Санька. — Надо Аське сказать, — спохватывается он.
— Тут такое дело…
Выслушав меня, Санька хмурится:
— Испугалась, наверное. Люди с перепугу какой только херни не творят.
Я молчу. Мне не хочется обращать его внимание на то, что для панического бегства Ася слишком тщательно собралась.
— Блин, Катюха, что делать-то? — Санька ломает пальцы. — Надо спускать его, ментов звать, я не знаю. Родственников искать как-то… Блин, я ж теперь по-любому сяду. Придумают, что я его гидом был, типа того, и закатают, у меня и корочек-то нет… Может, забинтовать башку ему? типа живого спускали, по дороге загнулся… Да нет, не поможет. Катюха, блин, да скажи что-нибудь!