Кто-то бросил эту дрянь в догорающий костер в последний момент перед тем, как сесть в седло. Не хотел нюхать ядовитый дым. Я бы тоже так сделала. Но мне не нравится эта штука в костре. Я не понимаю, что это, но мне от нее тошно.
— Есть кто живой? — окликаю я на всякий случай. — Эй?
Ася нервно усмехается, и ее плечи лезут к ушам. Она протягивает руку, как будто хочет меня остановить, и тут же бессильно роняет ладонь. Я почти бегом выскакиваю на следующую поляну, щурюсь на ее разноцветные волны. Кажется, вижу взмах конского хвоста у деревьев вдалеке. А может, просто рябит в глазах.
— Ну вот, а ты переживала, — говорю я, вернувшись. — Никого. — Ася молча смотрит в костер, и лицо у нее, раскрасневшееся было от пробежки Суйлы, снова зеленое. — Воняет жутко. — Я оглядываюсь, высматривая какой-нибудь сук поухватистее. — Сейчас эту хрень вытащу, потом перед уходом дожжем.
— Это не хрень, — говорит Ася. — Это кукла. — Она смотрит на меня так, будто сейчас отключится. — Моя кукла.
3
Ася кулаком размазывает слезы и пыль по лицу, выпрямляется и сжимает подрагивающие губы. Спрашивает:
— Как ты думаешь, чья это стоянка?
Обугленные остатки куклы лежат у нее между ступнями.
— Андрея Таежника, покойничка, — не задумываясь отвечаю я через плечо. Мне кажется, что это черная шутка, но, еще не договорив, я понимаю: так оно и есть. Не сюда ли он хотел отвести меня, думаю я, и кожу на затылке сводит, словно по ней провела невесомая лапка. Я нервно запускаю пальцы в волосы — согнать мурашки. Запереть глупые мысли. Вернуться к делу, ведь я занята делом.
Я в мрачном изумлении осматриваю припасы, вываленные перед костром. Похоже, Санька не рассчитывал найти саспыгу быстро.
— Не смотри так, я не хладнокровная психопатка, чтобы грабить рядом с трупом, — сердито говорит Ася. — Я сначала ограбила, а потом он вылез и попытался меня остановить.
— Так, конечно, лучше, — неуверенно отвечаю я. — Ладно, поняла, убирай.
Над невидимым на солнце огнем закипает котелок, в котором уже плавает мелко порубленный кусок маралятины. Рядом ждут горсть макарон в тарелке и кучка нарезанной зелени. Хватило петли вокруг стоянки: одуряюще пахнущая чесноком колба́ с гладкими красными стеблями нашлась под соседним кедром. Упругие перья лука — на болотце у ручья. Совсем молодые, еще глянцевые листики щавеля — на поляне.
Раскаленное небо трамбует мой затылок. Небо рычит на меня. Я волнуюсь: успею ли доварить суп до того, как начнется? Марфа — мое второе имя.
— А что еще съедобное здесь растет? — спрашивает Ася. Примостившись на комле, она чешется с такой яростью, что хочется схватить ее за руку, чтобы остановить. — Что-нибудь посущественнее травы? Я догадываюсь про грибы-ягоды, но ведь их пока нет… — Наверное, я смотрю на нее с откровенным подозрением. Ася грустно смеется: — Не бойся, я не собираюсь бросать тебя со всеми продуктами и снова сбегать. Просто… мало ли.
— Ну, у саранки луковицы съедобные, — говорю я. — Крахмалистые.
— А на вкус как?
— Понятия не имею.
— Я думала, ты здесь все знаешь, — в ее голосе слышен призвук разочарования. — Неужели самой не интересно?
— Интересно, — сухо говорю я. — Но мое любопытство не стоит того, чтобы убивать куст лилий.
Ася дергает головой, как от злой занесенной руки, и скребет ногтями бедро.
…Позже я буду, корчась от отвращения, мучительно перебирать одно стыдное воспоминание за другим, тщетно пытаясь понять: когда, в какой момент я поняла, что происходит? Тогда? Потом? Или это знание сразу было со мной и я, раз попробовав, получила способность чуять знакомый запах, ловить в воздухе неодолимо манящий вкус? Может, моя тревога с самого начала была всего лишь голодом, сочувствие — лицемерной маской, забота — ловушкой настолько сложной, что я сама попалась в нее?
…Ася чешется, сконфуженно пряча глаза. Чтобы справиться с неловкостью, я говорю:
— Есть еще кандык, тоже луковичный. Может, замечала на перевалах, там, где снег еще толком не сошел, — такие розовые с белым цветы, вывернутые наизнанку.
— Его, наверное, тоже жалко.
— Да нет, его здесь целые поляны. Просто он отцветает уже к концу весны и листья сразу сгнивают, не найдешь. А наверху копнуть ни разу руки не доходили.