Я засыпаю в кипящий суп макароны, забрасываю зелень. Принюхиваюсь, перебирая свои пакетики. Черный перец, толика корицы, чабрец. Кориандр? Пожалуй, нет. На мощный запах копченой дичи хорошо бы легли две-три можжевеловых ягоды, но искать их уже некогда. Я сдвигаю котелок в сторону, накрываю его и выпрямляюсь.
Великанское горловое пение все ближе. Караш быстро идет по поляне сквозь мутный, желтушный свет, волоча за собой веревку. Суйла застыл, высоко подняв голову, с пучком травы во рту. Беспокойно взглянув на небо, Ася запихивает арчимаки под корни, подбирает свою обгорелую куклу и кружится у костра, не зная, куда ее пристроить.
— Выйди посмотреть, — зову я и сама выхожу к краю поляны.
Гроза валится на нас, как цунами, лилово-черная, разбухшая, клубящаяся болезненно желтой опушкой. Гроза волочит пурпурное брюхо по лесистому склону, оставляя на нем призрачные обрывки шкуры. Толстая молния взрезает ее мохнатый бок, и — ожидание не спасает — я приседаю, пригибаясь, от грохота, распоровшего небо. Эхо катается по склонам миллионами валунов; оно не успевает стихнуть, когда новая молния и новый гром взламывают нагрянувшую без предупреждения тьму.
— Вот поэтому мы не пошли дальше, — кричу я, и Ася зачарованно кивает.
Налетевший ветер бьет наотмашь мокрой ледяной ладонью. Гроза поглощает мир — как будто выключили свет. Еще молния — и в ее свете видно, как на нас стремительно надвигается серая стена; за рокотом уже слышно шуршание сотен, тысяч, миллионов лапок, оно оглушает, оно охватывает…
Я дергаю за рукав Асю, застывшую с открытым ртом, и бегу под деревья. Ветер пихает меня в спину. Первая градина размером с лесной орех бьет по затылку, и я пригибаюсь, прикрывая голову локтем. Где-то рядом взвизгивает Ася, и я тоже едва не ору, когда одна из градин попадает прямо за шиворот. Мокрые ледышки лупят по костру, раскаленные камни, окружающие огонь, лопаются с ружейным грохотом, над залитыми дровами поднимается едкий дым. Жмурясь и задыхаясь, я хватаю куртки и бросаюсь в корни, притискиваюсь к самому стволу. Поблизости с шумом валится обломанная ветка — такая могла бы накрыть большую палатку. Крона над головой гудит, и одно жуткое мгновение кажется, что корни медленно приподнимаются, выдираясь из земли.
Рядом жмется, дрожа от холода, Ася; она снова взвизгивает и поджимает ноги, когда потоки воды, смешанной со снегом, градом и хвоей, с сердитым шипением прокладывают путь вокруг костра. Умостившись и закутавшись в куртку, я переглядываюсь с Асей — почти весело, хоть и ошеломленно. Вокруг на глазах растут небольшие мокрые сугробы. Новая молния бьет прямо над нами, и от грома, кажется, взрывается голова. Заполненная водой и льдом грохочущая темнота оглушает и слепит; перегруженный разум цепенеет, не в силах охватить ярость грозы. А потом новая, невыносимо белая вспышка выхватывает из темноты развилку ветвей и то, что зажато между ними; мучительно долгий свет гаснет, но увиденное успевает отпечататься на сетчатке. Я не могу перестать это видеть. Разрывающий уши сердце душу треск это рвется реальность
(не смотри в лицо
черная корка на ладонях теплое мясо сморщенное личико в черных пятнах крови не смотри в глаза не смотри ты падаешь летишь
голову куда мы дели ее голову)
Смятое лицо с черными тоскливыми глазами, пух цвета пепла над продавленным лбом, оно плывет под веками, окруженное мертвенно-синими пятнами; кажется, я ору, но меня не слышно — я сама себя не слышу —
теперь я буду видеть это всегда.
…Но мое сердце цело. Оно бьется в голове, в горле, молотом колотится о ребра — но оно бьется. Я с усилием, по одному разжимаю пальцы — на ткани, обтягивающей колено, остаются белесые следы ногтей. Делаю несколько медленных, осторожных вдохов. Град превратился в ливень, тьма — в сумерки. Я должна посмотреть. Должна понять, что именно увидела, иначе ужас, с которым невозможно жить, останется со мной навсегда.
И я смотрю в развилку ветвей, а потом медленно поворачиваюсь к Асе. Я еще не знаю, что скажу, но вряд ли среди моих слов будет много цензурных. Разве что: кукла, повесила, зачем. Остальное…
Я набираю в грудь воздуха, но не успеваю ничего сказать. Ася вдруг резво ползет вверх по комлю, загребая по коре ногтями, как будто хочет врасти в самый ствол кедра. Глаза ее лезут на лоб; она смотрит за мое плечо, и я злорадно думаю, что кукла дотянулась и до нее, но на всякий случай оглядываюсь.
Замотанный в химзащиту человек деловито шурует у костра; плащ велик ему, капюшон сползает на лоб, в тени резины не разглядеть лица. Уложив на мокрые угли пару толстых сучьев, он оборачивается. Полы химзащиты гулко хлопают на ветру.
— Давайте тент поставим! — он надсаживается, перекрикивая шум грозы. — Слышь чё, у меня-то тентик есть!
— Да чтоб тебя, Ленчик, — говорю я.
— Я-то тут чаю выпил и дальше поехал, ну, бреду себе тихой грустью, только наверх вылезать — а там такое катит, ну, сама видела, я аж присел-закурил. Да ну нафиг, думаю, лучше пережду…
Я отрешенно киваю в такт его брехне.