Мы танцуем, танцуем посреди бесконечного ночного нигде, в центре бескрайнего мокрого ничего, и невидимая тайга стоит вокруг нас, смотрит на нас, перешептывается с горами о нас. А мы танцуем, и это — важно, ничего на свете нет важнее сейчас, а потом я запутываюсь в ногах и валюсь в мокрую траву — черт, это веревка, на которой стоит Караш, я лечу, лечу кубарем под уклон и, наконец затормозив, встаю на четвереньки.
— Ты как? — тревожно спрашивает Ася, и я неуверенно поднимаюсь. Оттираю руки от земли, пропуская сквозь пальцы мокрые листья травы.
— Надо кофе, — объявляю я.
— Кофе! — с восторгом соглашается Ася. — А как ты думаешь, спирт еще остался?
…Она глотает из горла, шумно запивает кофе.
— А знаешь, что я еще люблю? — говорит она и негромко начинает: — Мне придется отползать…
— Кто ж не любит, — говорю я тихонько. Я не могу ей помочь — не помню, не помню этих слов, помню только ощущение от них. Пытаюсь подхватить: — Мне придется обойтись без синих сумрачных птиц, без разношерстных ресниц… — голос пресекается, и меня скручивает и разрывает на части. От нее меня всегда разрывает на части. — Мне все кричат — берегись… — шепчу я.
…В горле саднит. Я жадно докуриваю до фильтра, отправляю бычок в костер и оглядываюсь в поисках воды. Ася уткнулась лицом в колени; ее спина содрогается, и я пугаюсь.
— Эй! — я трясу ее за плечо. Ася мотает головой и начинает рыдать в голос. — Ну ты чего?
— Музыка, — гнусаво говорит Ася своим коленкам, — я никогда больше не услышу настоящую музыку… и книжка потерялась…
— Да ладно, послезавтра уже вылезем, — бессмысленно повторяю я в десятый раз, как ученая ворона.
— И пицца, так хочется пиццы… — всхлипывает она. — Ты что, правда не понимаешь? Отсюда не вылезают, — она снова вздрагивает от рыданий. Привычно запускает скрюченные пальцы в рукав, дерет ногтями.
— Да с чего бы? Все книги — о тех, кто вылез, — возмущаюсь я.
— Например? — икнув, она поднимает на меня зареванные глаза. Бревно подо мной раскачивается, плавно и мощно; сосредоточиться трудно.
— Озирис, — говорю я. — Фродо с Сэмом. Иисус Христос. Фредди Крюгер…
— Да? — тонким голосом спрашивает Ася и хлюпает носом. — Слушай, а точно… — Ее глаза вдруг испуганно распахиваются. — А нам есть куда? — и я машу на нее рукой, и киваю, и совершаю сложные движения плечами: ну конечно, есть куда, ну конечно.
Последнее, что я помню: на бутылке пляшет отблеск огня. Мы сидим, подперев щеки, и тихонько, со всхлипом тянем: «Вышли хлаи, вышли хлаи, вышли хлаи, лой быканах…»
И Ася совсем, вообще не чешется.
5
Я просыпаюсь с ощущением легкого ужаса, смешанного с тошнотой и мелкой, похожей на жужжание дрожью во всем теле. Смогла накануне добраться до своей палатки — уже хорошая новость. Я провожу руками по телу, языком по зубам. Еще лучше: ухитрилась переодеться в термобелье и даже почистить зубы. От чесночно-перегарного выхлопа не спасло, но могло быть намного хуже.
Преодолев небольшое головокружение, я высовываюсь в тамбур. Бутылка с водой со стороны головы. Кучка влажных салфеток и серых от пыли и сажи ватных дисков в ногах, рядом с сапогами: перед тем как отключиться, я сумела стереть с себя накопившуюся за день грязь. В приступе умиленной благодарности к вчерашней себе я присасываюсь к бутылке. Молодец. Может, и уползла вчера на четвереньках, но автопилот позаботился, чтобы пробуждение было не слишком мерзким.
Снаружи уже потрескивает костер, и запах дыма мешается с чем-то сладковатым, знакомым, уютным. Этот милый запах мне не мил. Он кажется муторным и неуместным. Я допиваю воду и, мечтая о кофе, принимаюсь одеваться — в крошечной одноместке дело долгое, а когда трясет, еще и сложное.
Что там Ася химичит, недовольно думаю я, натягивая сапоги и принюхиваясь. Тент загораживает пространство вокруг костра, и мне не видно, что там происходит, но пока есть дела поважнее. Интересно, сколько мы выпили кофе; сколько я выдула воды перед тем, как завалиться? Я ускоряю шаг в поисках ближайшего места, которое не просматривается ни от костра, ни с тропы.