Панночка нервно косится на меня.
— Может, не будем сейчас, — он делает большие глаза, чуть поводит головой в мою сторону, и мне становится неловко и в то же время смешно.
Губы Аси растягивает медленная нехорошая улыбка. Она неторопливо вытаскивает из кармана куклу и прилаживает ее на колене, не сводя глаз с Панночки. Я залпом допиваю кофе и вскакиваю.
— Пойду палатку собирать.
У меня за спиной что-то тихо и напористо говорит Ася, и Панночка в отчаянии восклицает:
— Ты можешь вести себя как нормальный человек?
Сбегая, я слышу, как медленно сопит Ася, а потом снова заговаривает — по-прежнему негромко и почти спокойно. У костра собирается черная-пречерная туча, которая сейчас рванет так, что вчерашняя гроза покажется легким дождиком. Я с разбега падаю на колени перед палаткой и торопливо просовываю голову в ее душноватое, полное шорохов нутро.
Скандалящие голоса лезут в оранжевые нейлоновые сумерки. Я запихиваю спальник в гермомешок, но это недостаточно шумно, и мне хочется упасть на коврик и натянуть спальник на голову. Я снова лежу и притворяюсь спящей, а за стеной, которая сделана больше из согласия считать ее стеной, чем из реального вещества, Санька ругается с туристками, Аркадьевна ругается с Ильей, родители ругаются друг с другом. Как же они все достали. Как я хочу, чтобы стало все равно. Вот было бы здорово: они друг друга мочат, а мне пофиг. И ведь почти получилось, мне было пофиг, когда Ася замочила Панночку, это дно, но я хочу упасть, как же хочется есть, а к костру не подойти, было бы пофиг — могла бы сходить взять мяса пусть хоть выцарапывают друг другу глаза пальцами когтями скрюченными лапками
Я с рычанием скатываю коврик. Коврик тоже шуршит, пальцы скользят по нему омерзительно сухо, как присыпанные зефирной пудрой, и от этого ощущения почти тошнит. Желудок скручивает судорогой. Надо было поесть — и поела бы, если бы Ася не закатила скандал, нашла время для капризов, думает только о себе, и почему я вообразила, что она мне нравится, просто так выпало, известное дело, кому помогаешь, тот и нравится, а посмотришь на трезвую голову — безалаберная эгоцентричная дура, к тому же убийца, сама виновата, никто, кроме нее, не виноват, нормально с людьми разговаривать надо, а не посылать их ни за что, то им зефирок подавай то буквы в телефоне неправильные а ты потом вытаскивай вот не буду не должна вообще
вытаскивай
(но я не хочу не хочу этих забот хочу лететь хочу темноты хочу
освобождения)
…Тяжелые, торопливые шаги — кто-то почти бежит мимо палатки и вдруг останавливается.
— Ей-богу, было лучше, когда ты молчала! — ревет Панночка над моей головой и несется куда-то дальше.
Тугая защелка гермомешка прищемляет кожу на подушечке пальца, как больно, искры из глаз, как от взорванного телефона.
— А где Панночка?
Ася пожимает плечами и затягивает собранный арчимак. У меня холодеют руки. Несколько мгновений я всерьез готова сорваться и бежать на поиски трупа: верю, что убийство вошло у нее в привычку. Ася ловит мой всполошенный взгляд. По ее челюстям прокатываются желваки, на щеках вспыхивают красные пятна.
— Мы поссорились, — сухо говорит она. — Он ушел.
— Куда? — глупо спрашиваю я. Ася снова пожимает плечами. — То есть он гонялся за тобой по всей тайге, дважды воскрес, а теперь вы поссорились и он просто ушел? — я исхожу ядом.
— Да. — Ася на мгновение задумывается. — Он, в общем-то, не обязан быть рациональным, — она нервно усмехается, и я раздраженно закатываю глаза: объяснение глупейшее. — Он плакал, — добавляет Ася. Она отводит глаза, и видно: не то чтобы она врет, но в детали вдаваться не хочет.
— Что ты ему наговорила?
— Давай тент соберем, — отвечает Ася и принимается отвязывать одну из растяжек.
Я отвязываю и сматываю веревочки, а сама все прислушиваюсь и посматриваю: не вернется ли? Но Панночка исчез, как и не было. Никаких звуков, кроме возни кедровок в кроне и шороха Асиных ногтей, дерущих то шею, то бедро, то поясницу. Потом становится не до звуков — все внимание уходит на то, чтобы отвязать центральную веревку с обратной стороны кедра и при этом не соскользнуть с корня. Я не хочу наступать здесь на землю — помню, что́ прячется под хвоей. Даже смотреть не хочу — тех серых пушинок, которые успели мелькнуть на краю поля зрения, хватит с лихвой. Лучше смотреть на кору — на ее рыжую и розовую чешую, чешую цвета кофе и цвета корицы, паприки и куркумы, потеки свежей смолы, яркой и ясной, как птичий глаз… Ах, черт, влезла рукавом.
— Тяни! — ору я и потихоньку вытравливаю веревку.
Надо все-таки распаковать арчимак и сунуть в карман кусок мяса, и Асю заставить — ей, пожалуй, понадобится парочка. А то не дойдем — уж не знаю куда.
…Ася сидит на бревне, в одной руке у нее кукла, в другой — сигарета, а чешется она запястьем. Без тента у костра непривычно светло, и теперь я вижу темные круги вокруг ее глаз, багровые полосы на шее, где она прошлась ногтями, морщинки в уголках губ, печально ползущие вниз.